Хозяева дома, во двор которых вкатили непрошеные гости, проснулись и теперь со страхом выглядывали из окна. Но вскоре они успокоились, впустив командира отряда в дом, охотно рассказали, что все немцы живут в гостинице. Сам хозяин оказался шахтером, ушедшим на пенсию стариком, еще бодрым и горячим.
Светает. Тишина в городе, будто нет нигде никакой войны. Словно по необитаемой земле топают кованые сапоги. Гулкий топот приближается. «Это патруль», — догадываются партизаны и уходят в подворотню ближайшего дома. Сенько становится за большим развесистым буком и ждет.
По самой середине улицы, беспечно покуривая, идут два словацких солдата. Один рядовой, другой ефрейтор.
Важно, что это не гардисты, обыкновенные пехотинцы. Тот шахтер так и говорил, что караульную службу несут словаки. А немцы только отсыпаются после Восточного фронта.
Когда солдаты поравнялись с домом, возле которого затаились партизаны, Сенько жестом приказал своим товарищам оставаться на месте, а сам, повернув шляпу алой ленточкой назад (единственное, что изобличало его как партизана), деловито, как человек, спешащий на работу, пошел через улицу, наперерез патрулям. Те остановились в недоумении, окликнули, потребовали документы на право хождения в комендантский час.
Сенько учтиво приподнял шляпу. Каждому сказал: «Доброе утро, пан». Потом достал из внутреннего кармана своего видавшего виды пиджачка щупленький бумажник, в котором, казалось, ничего не было, и бережно вынул оттуда шелковую белую ленту.
— Что это такое? — удивился ефрейтор. — Вы давайте мне настоящий документ, или идемте в комендатуру.
Но Сенько все так же вежливо посоветовал прочитать то, что написано на белом шелку.
Ефрейтор сказал, что это какая-то китайская грамота, раз не на бумаге, и, выругавшись, все же взял предложенный ему документ.
Автоматчики Вацлава Сенько к тому времени стояли уже за спинами патрулей, в каких-нибудь десяти метрах. Это были неразлучные Миро и Тоно, участвовавшие во всех его разведывательных налетах, за которые ему не раз влетало: слишком они рискованны, а часто и безрассудно ухарски. Но таков уж был Вацлав Сенько.
Пробежав по строчкам необычайного документа, ефрейтор потянулся ко лбу, на котором вдруг выступила испарина.
— Идите во двор, чтоб мои хлопцы не подумали, что вы сопротивляетесь, — все так же вежливо предложил Сенько и кивнул на своих друзей, бесшумно, как тени, надвигавшихся с автоматами на изготовку.
Ефрейтор натянуто улыбнулся и спросил, что они собираются делать.
— Немцев брать, — ответил Вацлав и повернул свою шляпу.
Увидев алую ленточку на ней, солдат схватился за автомат. Но ефрейтор сильной рукой опустил дуло к земле.
— Ты что, ослеп? — только и сказал он. — Это не просто пан, а товарищ, велитель партизанов!
— Повынимайте патроны из автоматов, опустошите запасные диски и продолжайте свою службу спокойно, будто бы ничего не случилось, — приказал Сенько. — Учтите, словаков, которые не окажут нам сопротивления, мы не тронем. А город уже окружен.
— Значит, и у нас будет свобода, как в Мартине? — спросил ефрейтор.
— Может, еще большая. На Мартин с севера немцы наседают.
Когда все патроны были забраны, Сенько отправился с Антонином к гостинице, а Мирослав остался возле дома, чтобы следить за патрулями.
Двухэтажная гостиница с видом на широко разлившийся Ваг была довольно большим зданием, построенным в стиле рококо. В ней могло поместиться человек сто. Но, по свидетельству шахтера, там теперь жило полсотни немцев. Людей другой расы они не терпели. Сейчас это как раз устраивало Вацлава: если бросить гранату в окно, то не попадешь в своего.
Несколько минут партизаны стояли в зарослях жасмина, прислушивались, присматривались.
Отпущенные патрули спокойно продефилировали в обратную сторону, мимо гостиницы, и тогда Мирослав присоединился к товарищам, которые перебрались к старым букам, росшим в десяти метрах перед окнами гостиницы.
Когда патрули удалились, Сенько перешел на крыльцо гостиницы и подал знак товарищам. Тотчас по окнам короткими очередями ударили два автомата.
В гостинице сразу же затопали, закричали. Немцы подняли стрельбу из разбитых окон. Бросили несколько гранат. Партизаны же стреляли только по тем, кто высовывался из окон.
У Сенько был расчет на то, что немцы из гостиницы уйдут задним ходом, чтобы по кустарникам пробраться вдоль берега в сторону Ружомберка, где стоит рота эсэсовцев. Они неминуемо попадут на засаду партизан, которые после первого же выстрела должны занять всю рощу на берегу Вага.
Но получилось иначе. Когда полетели из гостиницы гранаты, в окне показался немецкий офицер и строго закричал:
— Прекратить стрельбу!
Стрельба смолкла с обеих сторон.
Кто-то там, в гостинице, сделал робкую попытку возразить офицеру:
— Капитан, там партизаны.
— Паникер! — рявкнул капитан и смело высунулся из окна — убедиться, что возле здания партизан нет.
Видимо, в доказательство того, что он прав, капитан застегнул китель, надел фуражку и вышел. Такое его поведение успокоило других. Теперь уже с любопытством полуголые немцы стали выглядывать из окон.
Капитан спокойно прошелся возле гостиницы. Закурил и крикнул немцам:
— Прекратить панику и спать!
— Не зря все же у него два креста, — послышался в ответ одобрительный голос.
«А мы ему сейчас дадим еще и третий», — подумал Сенько, притаившийся в кустарнике возле крыльца. Окликнув его, он коротко сказал по-немецки, что дом, как и весь город, действительно окружен партизанами и что немцам было бы благоразумней сдаться без боя.
Капитан, не вступая в пререкания с человеком, у которого пистолет в руке, хотел было продолжить свой путь, но прямо перед собой увидел выскользнувшего из-за двери партизана с автоматом на изготовку.
— С кем имею честь? — с достоинством произнес капитан.
— Командир партизанского отряда «За свободную Словакию!» — ответил Вацлав, не называя своей фамилии.
— Блестящая операция! — оценил капитан. — Я сдаю оружие. — И он протянул руку к кобуре, чтобы отдать свой пистолет.
— Я вам помогу, герр капитан! — сказал Сенько, вынул пистолет эсэсовца и заткнул себе за пояс.
Говорили оба на полутонах. Капитан, видимо, и сам не хотел шума, понимая, чем это для него может кончиться.
— А теперь подайте команду выйти всем во двор на зарядку, конечно, без оружия, — приказал ему Сенько.
Прислушиваясь, он уловил гул мотора. Это шел автомобиль с партизанами, встревоженными стрельбой.
Команду капитана немцы выполнили быстро. И когда они выстроились во дворе, раздетые до пояса, к ним вышел Сенько с Антонином.
В уме пересчитав ошарашенно глазевших на него немцев, Сенько объявил им свой приказ: через десять минут, когда их оружие будет вынесено из гостиницы, всем одеться и строем следовать к месту сбора военнопленных.
Попасть в плен — в то время стало мечтой уже многих немцев. Чтобы не быть убитым, не быть угнанным на Восточный фронт, откуда мало кто возвращался. И эти с готовностью бросились выполнять такой приказ.
Правда, капитан не сдержал своего слова. На пути к казармам, где немцев хотели сдать под охрану словацких солдат, он подговорил своих наиболее близких людей бежать. На одном из поворотов сорок немцев, конвоируемые пятью партизанами, кинулись врассыпную. Они полезли через железные ограды, в закоулки, в гущу зеленых скверов. Но тут же были выловлены и перебиты жителями освобожденного города.
Если бы капитан, довольно расторопный человек, хоть в такую трудную минуту сумел бы избавиться от своей нацистской спеси, он бы заметил, что бежать практически некуда, что вокруг него лишь те, кто его ненавидит.
Изо всех окон уже свисали красные флаги. Капитан видел это и все-таки побежал, почему-то надеясь, что мирные жители этого городка не станут препятствовать его головорезам.
Через полчаса, оставив ликующий, украшенный алыми флагами город, партизаны отправились в сторону Ружомберка.
Слух о том, что все отряды ушли занимать города, дошел и до партизанской санчасти, находившейся теперь в здании бывшей жандармской станицы Буковце. Ежо к тому времени совсем выздоровел и ждал, что его выпишут не сегодня-завтра. Рудольф уже ходил с костылем, мог передвигаться и без палки, но не долго.
Когда он узнал об уходе партизан в города и села, бросил свой костыль и стал уговаривать Ежо убежать из лазарета. Сам мечтая о том же, Ежо согласился. Оба не вернулись с прогулки.
По задворкам они пробрались на заставу. Правда, палку Рудольфу пришлось взять, чтобы опираться на нее. А потом возле заставы он ее бросил.
На заставе они узнали, что часть их отряда только что отправилась на дорогу Банска-Бистрица — Гарманец, чтобы завалить ущелье на случай, если со стороны Братиславы пойдут немцы. Друзья выпросили себе по винтовке, в которых теперь уже не было недостатка. А тут подвернулась машина, которая везла взрывчатку в отряд, ушедший к Гарманцу. Так они приехали на место, где партизаны сбрасывали со скал, тесно обступивших дорогу, огромные каменные глыбы, а затем их минировали.
Но командир отряда, их добрый друг Владо, не принял беглецов. Он тут же велел ехать назад, долечиваться. Рудо и Ежо сделали вид, что подчинились. Сели в кабину машины. А как только заехали за первый поворот скалы, попросили шофера остановиться и вышли. Спустившись с дороги в ущелье, друзья обошли «опасное» место, где их мог увидеть Владо. И в километре от готовившегося завала забрались на скалу, стали наблюдать. Они жалели только об одном — что не взяли еды. Но даже голодными решили ждать и день и два, чтобы первыми подать товарищам сигнал о приближении немцев, а уж тогда предстать перед Владо…
Извилистая, до черного блеска накатанная дорога спиралью поднималась на крутую скалистую вершину Горного Штурца. В Средней Словакии это была самая красивая, но и самая опасная дорога. Любоваться природой здесь мог разве только пешеход. А шоферу не до красоты: пока одолеешь этот перевал, семь потов сойдет. Больше пяти километров приходится подниматься по головокружительной крутизне, потом спускаться так, что с одной стороны неприступные, словно топором стесанные скалы, на вершинах которых вечно шумят сосны да ели, а с другой — глубокая холодная пропасть. Если туда сорвется машина, то и винтика не найдешь…