— Это правда, — подтвердил Рудольф.
Пишта виновато кивнул. Остальные промолчали.
— Видишь, Николай, было это и у вас. Может, ты знаешь об этом только из книг. А я когда-то пешком прошел половину России. И насмотрелся и наслушался, — сказал Фримль. — Богатые натравливали народ на народ. Устраивали всякие погромы, резню. И доставалось от этого только бедным. У вас с этим покончено, у нас еще продолжается. Гитлеру да Тисо это только на руку…
И тут первый раз за пять дней молчун Пишта задал вопрос:
— Товарищ Прибура, неужели у вас теперь богатых нет совсем?
Николай от удивления высоко поднял брови:
— Ты этого не знаешь?
— Я учился только один год… — ответил Пишта. — Значит, у вас богатых нет ни одного?
— Конечно!
— И все люди живут дружно?
— Как братья!
— А мадьяры тоже братья?
— Конечно же!
— Тогда возьми меня после войны в Москву! Родни у меня все равно теперь нет, и дома нет. Дом наш спалили, родных вывезли в Бухенвальд. Оттуда ведь не возвращаются…
— Хорошо, если ты так хочешь, я возьму тебя с собой, — пообещал Николай. — Тебя у нас примут, как родного. Будешь учиться.
— Не горюй, Пишта, — постарался успокоить простодушного парня Фримль. — У нас здесь жизнь тоже пойдет совсем по-другому. Не будет никакой разницы между чехами, словаками и мадьярами. А сейчас… — Он строго посмотрел на Ежо. — Сейчас, Ежо, надо выбросить из головы кое-что из того, чему тебя научили в нашей школе. Ясно? С Рудольфом ты можешь смело ходить на любые дела. Я с его отцом два года делил горе горькое.
Ежо придвинулся к огоньку. Но не смотрел никому в глаза. Он чувствовал себя неловко.
Понимая, что крутой поворот в отношениях Ежи, Рудольфа и Пишты сразу невозможен, Фримль решил не торопить события. Все придет в свое время. А пока, раз Рудольф еще слаб и с ним нужно кому-то оставаться, в Горегронье пойдут без него, двумя группами. Одну группу поведет Николай.
ЗВЕЗДА ЛОНГАВЕРА
Жителей села Полевка очень тяготило, что вторые сутки дождь лил почти без перерыва, а ночи были так черны и страшны, что никто за порог не смел выйти.
Зато Ежо и Николай торжествовали: лучшего времени для их дела и не придумаешь! Они по всему селу расклеили листовки. И вот вдоль железной ограды, обсаженной акацией, подкрались к большому зданию, где засели представители власти словацких фашистов. Прильнули к холодной мокрой ограде, метрах в десяти от парадного входа, над которым желтел огонек, освещавший тротуар и дорогу, и стали прислушиваться. Судя по голосам, людей в здании было немало. В противоположном конце дома слышались пьяные крики, пение.
Распахнулась дверь. Вышли три щеголеватых гардиста. Громко разговаривая, они зашагали по тротуару мимо затаившихся под акацией партизан.
— Пора! — шепнул Ежо.
— Надо узнать, где стоит часовой, — так же шепотом отозвался Николай. — Он, видно, на крыльце спрятался от дождя.
Недалеко загудела автомашина и вскоре подкатила к освещенному подъезду. Двое вышли из нее. Закрываясь плащами поверх военных мундиров, вбежали в дом по мокрым ступенькам освещенного крыльца. Кто-то рявкнул: «Наздар!»
Так приветствуют друг друга гардисты. Значит, часовой действительно стоит на крыльце.
Автомашина откатила от подъезда в тень, пофырчала немного и заглохла. Хлопнула дверца. Шофер последовал за приехавшими. Теперь приветствия не последовало. Однако щелкнули каблуки часового. Видно шофер не гардист, а простой парень… Это было важно знать партизанам.
— К машине!
Николай первый выбежал из-под акации. За ним — Ежо.
— Куда ты! — проговорил Ежо, когда тот, открыв дверцу, влез в автомобиль и распорядился:
— Прячься за машину!
Не успел Ежо исполнить этого приказания, как Николай вылез из кабины уже на другую сторону.
— Что ты сделал? — испуганно спросил Ежо.
— Положил в инструментальный ящик несколько листовок.
Ежо был в восторге. Ему самому захотелось добавить что-нибудь к этому отважному поступку друга, но тут он забеспокоился:
— А вдруг шофер их просто сожжет?
— Может… — грустно согласился Прибура.
— Придумал! Придумал! — радостно прошептал Ежо.
Достал из кармана карандаш, вытащил из-за пазухи одну листовку и, прижав ее к стеклу дверцы, начал писать на обратной стороне.
— Ты что? — схватил его за руку Николай.
— Не толкай!
— Кто-то идет!
— Сейчас!
Догадываясь, что именно хочет сделать Ежо, Николай снова беззвучно открыл дверцу кабины и приподнял сиденье шофера.
Ежо бросил туда листовку. И когда распахнулась парадная дверь, друзья уже были на другой стороне улицы…
Остановились они только за селом.
— Скажи теперь, что ты там намудрил? — спросил Николай.
Дождь продолжал лить, порывистый ветер насквозь продувал мокрую одежду. Но что все это значило в сравнении с той радостью, которая согревала не меньше, чем самый жаркий костер?
— Я… написал… шоферу… — отдуваясь после каждого слова, проговорил Ежо.
— Так и знал, что ты пишешь ему. Что ж ты там?..
— Приказал все листовки раздать шоферам. «Соудруг, шофер, — написал я. — Приказываю…»
— Ну, Ежик, ты родился партизаном! — хлопнул друга по плечу Николай.
— Теперь куда? — пропустив похвалу мимо ушей, спросил Ежо.
— Надо скорее обсушиться, а то заболеем.
— Тогда — к цестарю в Кралеве.
— Где это?
— В соседней деревне. Горар говорил: если что случится, зайдите к Шмондреку, его зовут Милий.
— Раз его знает горар, идем!
Цестарь Шмондрек Милий оказался очень старым, согнутым и каким-то замшелым.
Переступив порог кухни, в которой светила небольшая электрическая лампочка, Ежо сказал хозяину, что они от Эмиля. Старик даже не поприветствовал их, открыл дверь спальни и разбудил своих внуков — девушку и двух мальчишек-подростков.
— На дорогу! — шепнул Милий девушке, видно уже привыкшей к такой команде. — Чуть что, сразу сюда!
Девушка тут же ушла за дверь одеваться. А мальчишки, спавшие на диване, вставали неохотно, однако с большим любопытством рассматривали двух вымокших до нитки пришельцев. Заметив за спиной одного из них автомат, заторопились.
Лишь когда девушка и мальчишки ушли, старик заговорил с нежданными гостями.
— Раздевайтесь, хлопцы! — Он затопил печку. — Вам надо немножко в горячей воде погреться и в сухое переодеться. А то чего доброго, хвороба нападет.
— Что вы! Зачем столько хлопот! — запротестовал было Николай. — Нам только обсушиться бы.
Но Милий был непреклонен:
— Цо ты знаешь! В такой холод и пропасть не долго. Жаль цо моей бабки нет, в городе ночует. Она все это живее, чем я, сделала бы.
Старик принес в комнату огромную жестяную ванну, налил в нее горячей воды из бака, вмазанного в печку, и загнал гостей в воду.
Когда старик вышел зачем-то в сени, Николай спросил:
— Ежо, а почему он говорит не так, как вы, а все цо-цо?
— Это значит, что он цотак, из города Земплина. Там все говорят «цо», а мы — «чо»…
Вернулся старик со стопкой белья.
Как не хотелось сначала ребятам лезть в ванну, зато с такой же неохотой вылезли они потом из нее. Оделись в чистое хозяйское белье и сразу захотели спать.
— Ужинайте и сосните, — предложил старик.
— Что ж это, ваши ребятишки всю ночь не будут спать из-за нас? — попытался отказаться от заманчивого предложения Николай.
Милий успокоил его:
— Они днем выспятся!
Он подал на стол хлеб и суп. А сам присел на краешек табуретки.
Николай ел быстро и все посматривал на старика. Почерневшее от времени лицо цестаря было изрезано такой густой сетью морщинок, что все оно — и на щеках, и вокруг рта, и даже на висках напоминало пересушенную грушу. Щупленькая бородка и коротенькие усы курчавились, как мох, а большие серые брови тяжело свисали, словно усы. Из-под этих тяжелых бровей смотрели на ребят спокойные, проницательные глаза.
«Можно ли полностью доверять этому человеку?» — думал Николай.
Словно угадав его мысли, Милий заговорил:
— Ты, хлопец боишься за свое оружие? Не бойся. У меня ночевали не такие… Где-то они теперь? Сохрани их в пути Ежиш Марья! — и он повел гостей в спальню.
За время скитаний по Чехословакии Николай не раз попадал к таким же вот добрым людям. И всегда чувствовал себя у них в безопасности, хотя про осторожность не забывал.
Уснул Николай у старого цестаря рядом с Ежо сном человека, вернувшегося в дом родной после долгих скитаний.
Немного радостных минут было в жизни Прибуры после разлуки с Родиной, поэтому пробуждение в доме Шмондрека запомнилось навсегда.
Снилось ему что-то хорошее. Будто шел он где-то по лесу. И вдруг очутился в родном селе. Видит — на завалинке возле хаты сидит старый-престарый дед и играет на каком-то необычайном инструменте. И так играет, что сердце загорается. Николай проснулся.
Открыл глаза, а возле него цестарь Милий. Держит под мышкой что-то похожее на кузнечный мех, а в губах трубку, рукой мех раздувает и играет.
Все как в сказке. И замшелый старик и его почерневший от времени, потрескавшийся музыкальный инструмент.
Но что это за музыка? Как и во сне, так и сейчас, наяву, Николаю показалось, будто сердце его стало горячим, как огонь.
Проснулся Ежо и сразу вскрикнул:
— Гайда! Коля, это же гайда!
На молчаливый вопрос Николая Ежо ответил.
— Самый старинный инструмент! На нем еще Яношик играл… Говорят, он больше всего из музыкальных инструментов любил гайду.
Николай Прибура уже немало знал легенд о народном заступнике Яношике, который еще сотни лет назад поднимал словаков на борьбу с богачами.
Старик повесил свой инструмент и сразу захлопотал:
— Давайте-ка быстрее одевайтесь и — завтракать. Есть разговор.
— Почему же вы не разбудили нас затемно? — встревожился Ежо, проворно обуваясь. — Скоро солнце взойдет!
Старик промолчал. И только во время завтрака рассказал о том, что случилось ночью.