Левой рукой Жан схватился за грудь, в тревоге оглянулся. Бела Пани его не видела: она смотрела на самолет, который вдруг накренился, словно раздумал нападать, а потом, пустив широкую струю черного дыма, стал падать.
Из села тут же пошли в атаку французы и словаки. А со стороны Вруток вдруг послышалось совсем неожиданно русское «ура!».
— Жан! Немцы убегают! Наши пошли! — женщина потянулась к пулеметчику, но, глянув на него, ужаснулась: — Жан! Жан!
Навалившись грудью на пулемет, он, казалось, обнял его в знак благодарности за верную службу, да так и замолк навсегда…
Остатки батальона и роту, прибывшую на помощь гитлеровцам, партизаны загнали назад, в Жилинские казармы.
Утром французы взорвали тоннель, а словацкий отряд совместно с русскими заминировал все подступы к мосту и закрепился на правом берегу Вага. Таким образом путь фашистам в партизанский край со стороны Жилины был закрыт.
Оставив в отвоеванном у немцев селе хорошо вооруженную заставу, французские партизаны отправились в Склабину, ставшую теперь для них родной. Впереди отряда на лафете пушки в последний путь провожали друзья никогда не унывавшего, отважного пулеметчика Жана.
В этот день Бела Пани впервые за время дружбы с французами была в черном.
ГОВОРИТ СВОБОДНАЯ БАНСКА-БИСТРИЦА!
Пока батальон Волошина грузился на поезд, разведчики на мотоциклах отправились к Турчанскому Мартину. В нескольких километрах от села, где, по данным штаба бригады Егорова, было сосредоточено самое большое количество немецких танков, разведчики побросали мотоциклы и дальше пробирались лесными тропами.
В селе находилось больше полутысячи солдат, прибывших на бронетранспортерах. На окраине выстроились танки. Их, по неточному подсчету, было около тридцати. Стало совершенно очевидным: немцы нацеливаются на Турчанский Мартин, освобожденный накануне партизанами.
Батальон Волошина сгрузился в полночь, не доезжая десяти километров до станции Турчанский Мартин. И сразу же бойцы начали рыть окопы.
Ровно в одиннадцать часов дня немцы двинулись на Турчанский Мартин. Вперед пустили танки. Проселочное шоссе было узким, поэтому танки двигались гуськом, след вслед, чтобы не растягиваться. За ними шли бронетранспортеры, до предела нагруженные автоматчиками.
Окутываясь густым сизым смрадом, моторизованная немецкая колонна продвигалась не быстро, но уверенно. Со стороны эта живая железная змея казалась способной самим своим движением стереть с лица земли любой город.
Но странное дело: даже на этом марше из каждой машины слышалось пиликанье губных гармошек и песни.
Жители села, из которого выступили оккупанты, вышли за околицу и в тихом ужасе смотрели вслед громыхающей, смердящей и веселящейся колонне. Одни набожно крестились, прося Ежиша Кристуса да Матку Божку, чтобы фашисты больше не вернулись. Другие молча посылали вслед проклятия.
И вдруг землю потрясли взрывы, один за другим, накатывавшиеся и нараставшие как гром. Четыре передних танка застыли на месте, плотно прижались один к другому, и сразу же загорелись, окутываясь черно-сизым дымом. Оставшиеся направились в обход опасной зоны.
Немцы поняли, что нарвались на хорошо замаскированную засаду крупного партизанского подразделения.
Первое замешательство прошло. Гитлеровцы сориентировались. Танки повернули влево, к пригорку. Шквальный огонь партизан смел немецкую пехоту с бронетранспортеров, фашисты вынуждены были наступать, укрываясь за машинами.
Вот один танк остановился возле первой линии партизанских окопов и повел стрельбу из орудия по пулеметным точкам. В это время из окопа в танк кто-то бросил гранату, которая, не причинив машине вреда, однако, демаскировала партизан. В этот же момент другой немецкий танкист открыл люк машины и в свою очередь кинул в окопы гранату.
— Ложись! — внезапно вскрикнула Анка Диелова, которая находилась в толпе односельчан, тесно прижавшись к матери. Она знала, что ее не услышат, но удержаться не могла.
С самого начала боя, когда на пригорке вдруг взметнулись куски дерна и открылись извилистые ряды партизанских траншей и окопов, Анка заприметила рослого партизана в кубанке, крест-накрест перепоясанной алой, сверкающей под солнцем лентой. Она мысленно позавидовала той девушке, которой, возможно, посчастливилось подарить этому храбрецу свою ленту. А уж что он храбрый, у нее не было сомнения. Этот партизан, увидев, что соседнее противотанковое ружье умолкло, под пулеметным огнем перелез в окоп убитого бронебойщика и двумя выстрелами из его ПТР остановил подползший к окопам вражеский танк, а потом расстрелял следовавший за ним бронетранспортер.
И вот теперь прямо в окоп этого партизана немец бросил гранату. Анка вскрикнула «ложись», но тут же захлопала в ладоши. Да и все вокруг нее закричали в изумлении:
— Бетяр!
— Яки витязни!
— То е вояка!
— Грдина!
Все, что было хвалебного в лексиконе жителей этой деревни, вырвалось из сердец восхищенных словаков. И вот почему…
Партизан не спрятался в окопе от гранаты, а, наоборот, лихо прихлопнув свою кубанку, бросился вверх, навстречу ей, схватил ее и в тот же миг бросил назад.
— Получай, проклятый дарданелл!
И гитлеровец действительно получил свою гранату — она взорвалась прямо над люком. Танк умолк.
А партизан в кубанке перебрался в соседний окоп, на который наседал другой танк.
Фашистские танки решили во что бы то ни стало уничтожить всех бронебойщиков и потом двинуться на пулеметные гнезда партизан. Но они ничего не могли с ними поделать — их гранаты возвращались назад.
В толпе селян то и дело слышалось:
— Как научились воевать!
— Что творят!
— Девча на танке! — вдруг опять закричала Анка во весь свой звонкий голос.
На немецком танке, подбитом возвращенной партизаном гранатой, стояла девушка в белом халате. На боку нее висела сумка с красным крестом.
Это была десантница, медсестра Наташа Сохань.
На ее зов прибежало два словацких солдата с алыми лентами на пилотках. Вместе с ней они нырнули в люк. Гитлеровский танк громко взревел, развернулся и пошел в обратную сторону на своих. Он зашел в тыл наступающей следом за бронетранспортером пехоте и начал поливать немцев из пулемета. И опять восторги селян:
— Цо то за девча!
— Истый хлап! Бетяр, а не девча!
Время от времени над головами селян посвистывали пули, но те не уходили, не убегали, а лишь прижимались к земле и радовались каждому успеху партизан.
— Убили! — до боли сжав руку матери, вскрикнула Анка.
И бросилась к окопу, где упал с окровавленной головой партизан в кубанке. Ее младшая сестра, все время безмолвно стоявшая с правой стороны от матери, также ни слова не сказав, пустилась за Анкой.
— Ежиш Мария! — закричала Елена Диелова так, словно обе ее дочери вдруг провалились в преисподнюю. И тоже сорвалась с места. Но, пробежав несколько метров, заметалась туда-сюда. Потом, наконец, решилась и побежала назад, в село.
— Чего же ты? Надо их вернуть! — крикнула ей вслед соседка.
— Люди гибнут! — сказала Елена Диелова. — Им помогать надо, спасать! А вы стоите! Несите бинты!
Почти вся толпа селян разбежалась по своим домам в поисках медикаментов и перевязочных материалов.
А между тем партизаны уже вырвались из траншей и, перекликаясь на русском, словацком и многих других языках, бросались на гитлеровцев врукопашную; поджигали их танки и бронетранспортеры.
Бой перекинулся уже на другую сторону дороги. А от партизанских траншей к дому Елены Диеловой вереницей тянулись люди с носилками, на которых лежали раненые партизаны.
В доме Елены Диеловой обосновался своеобразный штаб госпиталя. Отсюда шли распоряжения, что делать с тем или иным тяжелораненым, как перевязывать, чем лечить. И всегда Елена находила, что сказать или посоветовать. Сына она послала на мотоцикле в соседнюю деревню за доктором. И мужа отправила на лодке в Мартин за хирургом — ведь он здесь очень нужен. Только он может спасти жизнь партизана, за которого так переживает ее старшая дочь Анка.
Через несколько часов после того, как хирург извлек осколок из головы раненного в бою Василия Мельниченко, тот пришел в сознание.
— Жив, Дарданелл! — обрадовался не отходивший от него комбат Волошин. — Мы еще повоюем!
— Что со мной? — тихо спросил Василий.
— Ничего, ничего, все в порядке, — постарался успокоить его командир словацкой роты Мирослав Гайда, который тоже стоял у изголовья. Он посоветовал не шевелиться, чтобы голова скорей заживала.
— Голова теперь никуда не денется, раз осталась на плечах! — с досадой сказал Василий. — А пока болит нога, как я в бой пойду? И так вон сколько времени потерял из-за нее… Эти чертовы дарданеллы ведь опять полезут! Где теперь они?
— С твоей легкой руки разбили их, — отозвался Волошин. — Наташа Сохань забралась в тот танк, экипаж которого ты уничтожил. Вместе с нашим танкистом — нашла такого среди ребят — начали утюжить немецкую пехоту. А тут мы пошли в атаку…
— Это здесь, а на той стороне Мартина? — не унимался Василий.
— Там Величко и французы тоже постарались.
Подошел доктор, сел на стул рядом с койкой. Попросил много не разговаривать.
Но и через его голову Мельниченко продолжал переговариваться с товарищами.
— Тебя, значит, ранило опять в ту же ногу? — скорее удивился, чем спросил Волошин.
— Он не ранен в ногу, — возразил доктор. — От сильного напряжения вскрылась старая рана. И это не лучше, чем новое ранение.
— Упал на нее, что ли?
— Да нет. — Василий с досадой поморщился. — Увидел я гранату. Летит прямо на меня, но, чувствую, немного не долетит, перехватить не успею, а ведь рядом пулеметчики совсем неприкрытые. Ну так, чтобы перехватить эту проклятую дарданеллу, я сделал подскок.
— И как раз на больную ногу, — сочувственно дополнил доктор.
— Цо то е поодскок? — спросил подпоручик Гайда, по-своему произнося незнакомое слово.