Волошин разъяснил ему смысл.
— Ано, ано! — закивал Гайда. — Поодскок то е русский болейбол. Поодскок.
И все словаки, находившиеся в доме, подхватили слово, которое было для них почти символом героизма, дерзости и находчивости советских партизан.
Пожелав раненому скорейшего выздоровления, подпоручик собрался уходить. Волошин спросил, куда он сейчас пойдет, в свою роту или в штаб? Гайда ответил, что пойдет в роту вдалбливать своим бойцам смысл нового слова. Он еще раз подчеркнул, что русские принесли на словацкую землю замечательное слово и утверждал, что, пока словаки полностью не изгнали фашистов из своей страны, без подскока никак нельзя.
В четыре часа партизаны по команде Ржецкого, которому было поручено руководить всей операцией по освобождению Банска-Бистрицы, сели в автомобили. А через час колонны остановились, окружив город с трех сторон, в ожидании сообщения разведки.
Вацлав Сенько в этот день, как всегда, напросился в разведку заранее, и в самое опасное место. Ему командование поручило прежде всего установить связь с подпольщиками, которые лучше всего знают обстановку в городе.
И вот теперь Вацлав стоял возле небольшого аккуратного домика и внимательно смотрел вдоль улицы, где не было ни души. Уже светало, поэтому улица просматривалась до самого конца города. Она, казалось, упиралась прямо в лес, темно-сиреневый в рассветной мгле и тоже молчаливый. В этой тишине не верилось, что сидят в казармах эсэсовцы, что сосредоточились в кварталах отряды словацких фашистов.
Вчера вечером коммунисты Банска-Бистрицкого окреста вышли из подполья, организовались в боевые, хорошо вооруженные дружины, и вот они здесь, в городе. Коммунисты попросили Вацлава Сенько, как опытного партизана, возглавить их отряд боевых разведчиков, в котором почти одни шахтеры. Они должны незаметно пробраться в третий квартал, где стоит взвод словацких солдат, еще вечером перешедших на сторону повстанцев.
В этом взводе в основном рабочие, служившие в армии по первому году. Для многих из них предстоящие события тоже будут не просто схваткой с фашистами, но и революцией, битвой за правду, за светлое будущее.
В душе Вацлава еще звучат слова гимна, пропетого отрядом, когда Сенько согласился стать его командиром:
Это есть наш последний и решительный бой!
Подождав, пока патрули — три немца — свернули за угол, Вацлав махнул рукой.
Из глубины двора бесшумно метнулся к нему весь отряд: тридцать два стрелка, четыре пулеметных расчета и шесть гранатометчиков. Они миновали еще два дома и, оказавшись на конце квартала, опять укрылись во дворе. Безмолвно белеет двухэтажное здание, где размещаются немцы. Дальше идти нельзя. Нужно послать связного к Ржецкому, чтобы сообщить об обстановке и ждать сигнала — трех винтовочных выстрелов. Сигнал должен быть в пять часов. Но может и задержаться, если какой-то отряд замешкается.
Небо уже наливается сиреневой спелостью. Скоро станет светло. Почему же нет сигнала?
Выстрел, одиночный винтовочный выстрел, и крик «ура!» взбудоражили весь город. Это был не сигнал, которого с таким нетерпением ждали люди Сенько. Но за ним последовал пулеметный шквал, разрезавший улицу там, где немцев не могло быть. Сразу же загрохотали звонкие в городских кварталах разрывы гранат. Поднялась ураганная стрельба.
Кто-то не вытерпел: или выстрелил раньше времени, или неосторожно перебежал улицу, обратив на себя внимание патрулей — только все началось не так, как было задумано. Долгожданный трехкратный выстрел из винтовки со стороны квартала, где находились немцы, прозвучал слишком поздно. Немцы уже стреляли из окон, из-за каменной ограды двора, палили пока что наобум во все стороны.
А на противоположной стороне немецкой казармы вдруг начали рваться гранаты.
«Там словаки» — понял Сенько. Да и сами немцы это подтвердили, перенеся большую часть огня на ту сторону.
— За мной! — скомандовал Вацлав и, вбежав во двор, настойчиво постучал в двери дома.
Ему не открывали. Он распахнул форточку и прокричал хозяевам:
— Немедленно выходите из дома, сейчас сюда полетят гранаты!
Дверь тут же раскрылась. Выскочили мужчина, женщина и трое детей: одной девочке лет пять, другой десять, а у паренька уже усики пробивались.
Вся семья, видно, с самого начала боя сидела под дверью, готовая к бегству, потому что все были тепло одеты и с вещами в руках. Но раньше они боялись выйти во двор, потому что не знали, что с ними сделают притаившиеся там вооруженные люди.
— Уходите вон в том направлении, только дворами, — посоветовал семье Сенько, пропуская в дом своих людей.
Сам Сенько с тремя гранатометчиками и одним пулеметчиком направились на чердак. Только подбежал он к лестнице, как во дворе раздался громкий детский плач, слышный даже сквозь пулеметно-ружейную стрельбу, уже наполнившую весь город.
Вздрогнул Вацлав и оглянулся, уверенный, что увидит на земле раненого ребенка.
Но там была только огромная целлофановая кукла-голышка, которую уронила самая маленькая девочка, когда отец пересаживал ее через ограду. Сейчас мать тащила девчурку, а та, ухватившись за штакетину ограды, кричала, не в силах расстаться с куклой.
Лицо ее было красным от натуги и мокрым от слез.
Сенько махнул своему помощнику:
— Карел! С чердака забросать гранатами окна немцев. А пулемет пусть по двору…
— Ясно, товарищ командир! — И Карел, совсем еще молодой паренек, как кошка, вскарабкался вверх по лестнице.
А Вацлав перебежал через двор, схватил куклу и отдал ее девочке.
Отец посмотрел на него как на безумного: разве командиру до куклы в таком бою!
А по улице уже бежали немцы к обстреливаемому дому. С чердака в них бросили три гранаты. Часть немцев осталась на асфальте, а уцелевшие разбежались по дворам.
Отец с девочкой и чемоданом в руке в последний раз оглянулся на свой дом и застыл на месте — командир, только что спасший куклу его дочери, до сих пор не слез с ограды. Он как перегнулся, подавая куклу, так и висел без движения.
— Маришка! — громко позвал глава семьи жену.
Увидев, что жена и дети остановились, он поставил дочурку, прижавшую к щеке свою драгоценную куклу, и бросился к висевшему на ограде человеку. Сын побежал за ним.
Партизанский командир был убит в голову. Видно, его заметили пробегавшие мимо фашисты и попутно застрелили.
Отец и сын спустили Вацлава Сенько с ограды в свой двор и бережно положили на зеленую мураву, надеясь, что он только тяжело ранен. Подбежали два бойца.
— Вацлав!
— Товарищ Сенько!
— Вот, спасал куклу моей девочки… — виновато пояснил отец.
Назвавшись Яном Квяткой, он попросил себе автомат убитого.
Вацлава Сенько понесли к стене дома. Ян Квятка с сыном помогали партизанам. И уже в безопасном месте один из партизан молча отдал Яну Квятке автомат и две гранаты.
Не успели бойцы вернуться в дом, который гремел от взрывов гранат и пулеметной стрельбы, как во двор вбежало целое отделение немцев. Они залегли, чтобы стрелять по дверям и окнам. Бойцы, которых немцы не заметили за выступом фундамента, открыли по ним огонь из автоматов, но тут же один упал замертво, а другой, схватившись за окровавленную руку, уполз под дом, где был подвал. Отец и сын кинулись к нему.
— Гранатой их, гранатой! — умоляюще глядя в глаза старшего, сказал раненый.
Ян Квятка виновато развел руками и сознался, что не умеет обращаться с гранатой, он обувник, в армии не служил.
Зато сын заявил, что знает, как надо действовать, хотя гранат тоже никогда не бросал. Сняв с пояса раненого «лимонку», он выдернул кольцо.
— Бросай скорей, а то в руках взорвется! — закричал раненый.
Граната взорвалась на середине двора, видимо, не причинив немцам никакого вреда. Однако те бросились в глубину двора, за кучу кирпича. Но пока они бежали, паренек, выскочив из подвала, уже прицельно бросил вторую гранату. До кирпичей добежали только двое. Но и они уткнулись в землю, как только раздалась автоматная очередь из подвала.
Юноша оглянулся. Это стрелял его отец.
Дюро — так звали сына — сам себе не поверил: всегда такой тихий, всего боящийся отец стрелял и даже убил двух из тех, от кого денно и нощно в течение четырех лет они ждали смерти, концлагеря или рабства.
— Это ж где ты научился бросать гранаты? — строго спросил старший Квятка, когда младший вернулся в подвал.
— Отецко, так ведь нас в школе обучали военному делу, — напомнил ему юноша. — Но там только, показывали гранату, как она устроена. И та была легкая, а эта тяжелая…
Раненый надрывно застонал. Отец и сын бросились ему на помощь.
За оградой, между тем, слышался плач девочек и то сердитый, то тревожный зов их матери. Но мужчинам было не до них…
Мать с дочками нашла их в подвале, когда они перевязывали раненого.
— Оставил меня с детьми и убежал куда-то, — начала упрекать женщина.
— Не куда-то, а на помощь человеку! — оборвал ее муж.
— Нужно тебе ввязываться!
— Нужно ввязываться! — гневно передразнил ее Квятка-старший. — Человек погиб из-за нашего ребенка, а я не должен ввязываться! Сиди в подвале, все равно из города не выберешься. А мы пойдем с Дюро.
— Куда? Не смей уводить мальчишку! Дюро, садись!
Но мужчины решительно вышли из подвала.
— Ежиш Мария! — всхлипнула вслед им женщина.
Квятка-старший оглянулся: ничего, отплачется, возьмется за дело.
Партизаны уже покинули дом. Немцев из казармы выбили. Сильная стрельба слышалась возле вокзала, куда пришло подкрепление фашистам.
Сюда еще на рассвете прибыло два вагона с немцами, которые стали помогать тем, кто уже отбивал атаки партизан и словацких солдат, вопреки наказам командования, перешедшего на сторону повстанцев. С прибытием свежих сил фашисты потеснили партизан от вокзала. Снова были убитые и раненые. Однако в полдень откуда-то с тыла ударили пулеметы и совершенно неожиданно, к неописуемому ужасу немцев, раздалось русское «ура!».