Здесь, в глубоком тылу, это «ура!» для бывших фронтовиков прозвучало как смертный приговор. Эсэсовцы заметались, ища выхода из окружения. Первым делом они бросились к вагонам, в которых приехали. Но с тендера сонно пыхтевшего впереди паровоза ударили два пулемета, с крыши пакгауза забухал крупнокалиберный, а откуда-то из палисадника полетели гранаты.
Немцы залегли. Окопаться было невозможно. Выбирали то штабеля шпал, то одинокие вагоны, стоявшие на запасных путях, то оградку. Но со всех сторон под рокот шкодовских пулеметов наседало, давило, уничтожало фашистов неумолимое русское «ура!».
В кабинете дежурного по вокзалу находился начальник штаба партизанской бригады Егорова Ржецкий. Он говорил по телефону с командиром бригады имени Яна Жижки, который просил помочь, особенно в районе банка и около клуба гардистов.
Возле банка, кроме немцев, собралось до пятисот гардистов, чьи состояния находились здесь. Тщетная демонстрация «защиты».
…В отрядах бригады Егорова только некоторые командиры были советские, а бойцы и политработники — в основном из местного населения и словацкой армии. Но присутствие опытных советских партизан удваивало боеспособность отрядов. Там, где появлялись егоровцы, бой вскипал и сразу же определялся перевес на стороне повстанцев.
Вот и тут, возле банка, опять русское «ура!» решило исход боя, хотя выкрикивали его почти все словаки.
Бежать из полуразрушенного здания фашистам не удалось. Небольшая кучка отчаявшихся немецких головорезов и гардистов сдалась.
Город был освобожден.
Отец и сын Квятко вернулись домой уже на закате. Настрадавшаяся мать бросилась к Дюро с объятиями. А сын, счастливый, вспотевший, в разорванной рубашке, похвалился, что в бою совсем близко видел самого главного десантника — Героя Советского Союза Егорова. Для юноши это было таким событием, что он рассказывал и рассказывал о виденном и пережитом каждому встречному.
Отец же молча прилег на старенький диванчик и на вопрос жены, плохо ли ему, отвечал, что ему так хорошо, как никогда еще не было в жизни.
— Я целый день чувствовал себя настоящим мужчиной! Ты слышишь, Маришка? Я боялся, но я воевал! И не мог я иначе. Теперь я никого не боюсь — ни фюрера, ни фарара, ни газды.
— А что с газдой? — испуганно спросила жена.
— Пан Тонак забрался на крышу клуба гардистов и оттуда строчил из пулемета. Да, да, этот мешок с салом стрелял да еще как!
— Ну и что потом?
— Потом по нему ударил наш пулемет, так что дым пошел!
— Ах, не радуйся, Янош, — сокрушенно вздохнула жена, поднося ему кавичку. — У газды осталось два сына…
— Ничего у них не осталось, у наших газд. Ничего. Маришка, ты не понимаешь, это же наша революция!
— Ежиш Мария! Хоть бы все хорошо кончилось!
…Утром командование бригады Егорова в срочном порядке организовало десять отрядов из словацких партизан и солдат и поездом отправило в Мартин, куда немцы двинули свои подкрепления.
Отряд Вацлава Сенько после похорон своего командира и восьмерых бойцов-подпольщиков ушел вниз по Грону, чтобы перекрыть ущелье и не пустить немцев, которые по данным партизанской и армейской разведки уже выступили большой силой.
Новый главнокомандующий словацкой армии Туранец тоже двинул на восставшие города резервы, все еще находившиеся в его подчинении. А чтоб вдохновить своих воинов и непосредственно руководить изгнанием партизан из городов, он с Чатлошем и всей свитой вылетел в штаб армии на Три Дубы.
— Товарищ комбриг, разрешите доложить, — напористой скороговоркой обратился к Егорову адъютант.
— Коля, я тебе сказал: полчаса нас не прерывать.
Егоров сидел в окружении командиров отрядов, склонившихся над картой Словакии.
— Но там начальник аэродрома Три Дубы. Он хочет видеть лично вас или товарища Смиду.
— Что это за человек? — обратился Егоров к руководителю Банско-Бистрицкой Коммунистической организации Смиде.
— Думаю, что свой человек, — ответил тот. — В последнем разговоре он мне сказал: мои соколы не нападут на ваших горных орлов. Это было еще до освобождения Банска-Бистрицы. Думаю, что теперь тем более…
— Зови! Быстро! — не дослушав Смиду, бросил Егоров адъютанту.
Он знал, что Смида, как человек чрезвычайно осторожный, никогда не переоценивает события и людей. Если он говорит «думаю» или «считаю», можно быть уверенным, что он не ошибается. Поэтому, несмотря на очень важное совещание работников штаба и командования отрядов, Егоров решил урвать минутку для начальника аэродрома.
Начальник аэродрома показался Егорову слишком молодым для своего звания и должности. Но заговорил он неожиданно суровым басом, внушающим доверие. Причем сообщил, что имеет два слова лично к грдине Егорову или товарищу Смиде.
— Продолжайте! — махнул Егоров товарищам, направляясь со Смидой в смежную комнатку, где сидел радист.
— При этом человеке можно говорить все, — кивнул Егоров на радиста, занятого своим делом.
Капитан сообщил, что получил приказ срочно подготовить аэродром к приему министра Туранца и бывшего главнокомандующего Чатлоша. И заверил, что генерал Чатлош, разоруживший Братиславский гарнизон, всего лишь досадный однофамилец.
— Когда этот ваш однофамилец прибудет? — осведомился Егоров.
— Завтра о десятой године.
— Товарищ капитан! — Егоров крепко пожал ему руку. — Вы оказываете неоценимую помощь своему восставшему народу и, конечно же, Красной Армии. Я сообщу об этом своему командованию. А сейчас сведу вас с командиром, который поможет вам достойно встретить высокого гостя. — Приоткрыв дверь, он вызвал командира второго батальона Ивана Волошина, только что вернувшегося из-под Турчанского Мартина.
— Дозвольте, товарищ Грдина Совьетского Сьюза, мне возвратится до служби, — козырнув и пристукнув каблуками, сказал капитан и пояснил, что с момента получения приказа он не имел права отлучаться и что теперь его наверняка посадят под арест.
На вопрос Егорова, кто его может арестовать, ответил не капитан, а Смида, в нескольких словах рассказав о положении на аэродроме.
Егорову стало ясно, что фактически начальством на аэродроме является кучка эсэсовцев, через которых поступают все приказы. Начальник — только исполнитель воли штандартенфюрера Вюстера, очень свирепой и пронырливой личности. Он-то, конечно, знает об этом уходе и может решительно и быстро расправиться с капитаном Чатлошем.
— Ну тогда и мы должны действовать решительно и быстро, — обращаясь уже к Волошину, произнес Егоров. — Давайте сюда комиссара и начальника штаба. Это дело еще более важное, чем то, над которым сидим…
Через полчаса план операции на аэродроме Три Дубы был разработан. Капитан Чатлош с десятью «летчиками» — переодетыми партизанами, направился к себе на аэродром. А в трех направлениях, в обхват аэродрома, поехали на грузовиках партизаны Волошина.
Как и предполагал Чатлош, его сразу же вызвал Вюстер. Однако капитан успел наказать верным людям, чтобы впустили потом в помещение его «летчиков» и предупредил, что его самого могут тут же пытать, чтобы узнать, не выдал ли он партизанам тайну прибытия министра.
— Пытать тебя, Яно, не дадим, — заверил его заместитель Иржи Вапенка. — А твоих новобранцев, как только стемнеет, проведем куда надо.
Два часа допрашивал Вюстер начальника аэродрома. С кем виделся в городе, что успел сообщить. Капитан твердил одно: ездил не в Банска-Бистрицу, а в Кремницу, на свидание с девушкой, хотел ее забрать с собой. Но она, боясь, что город вот-вот захватят партизаны, убежала в Братиславу, к родственникам.
— Адрес родственников! — потребовал Вюстер.
Уверенный, что с минуты на минуту партизаны захватят аэродром, Чатлош придумал адрес. Пусть справляется. Даже по телефону не успеет связаться. За окном уже темно. Скоро аэродром окружат партизаны. А те, которые пришли с ним, уже готовы к действию, ждут только сигнала.
Но на аэродроме было тихо, как в лесу. И только буйствовал в своей канцелярии немецкий заправила Вюстер. Сначала он просто допрашивал, ловил на слове, старался запутать капитана. А потом начал после каждого ответа бить его в подбородок. Наконец ударил пистолетом по лицу, и, когда на мундир Чатлоша потекла кровь, совсем озверел.
Но тут капитан поднял руку и крикнул:
— Стойте, все скажу!
Это был сигнал для заместителя начальника аэродрома. Иржи Вапенка, все время стоявший за глухой дверью кабинета гестаповца, услышал голос друга и понял, что отвертеться тому не удалось.
Дверь под натиском сильных рук была сорвана с петель. Вюстера, бросившегося к сигнальной кнопке на столе, застрелили одним выстрелом. Да и сигналить ему уже было некому. В комнате, где находились оставшиеся гестаповцы, взорвалась связка гранат. Сообщить в центр о налете партизан никто из гитлеровцев не успел.
Но это была только первая часть операции. Партизаны знали, что ближайшее к аэродрому село наполовину состоит из немецкого населения, среди которого есть и сочувствующие фашистам. Необходимо было немедленно эвакуировать этих людей до окончания всей операции.
Первая и вторая части операции должны были закончиться в десять часов вечера, минута в минуту, чтобы никто не успел сообщить о случившемся в Братиславу или в Берлин. Потому-то начальнику аэродрома и пришлось так долго страдать за свою верность народу.
…Самолет прибыл ровно в назначенное время, в десять утра. На аэродроме, как и положено, министра встретили с почетным караулом, во главе которого был не знакомый генералам Чатлошу и Туранцу майор. На летном поле стояло десять самолетов, возле них в полной боевой готовности находился экипаж.
Министр генерал Туранец тут же спросил, почему его не встречает сам командующий второй Словацкой армадой.
Майор, в форме которого был словак, десантник Егорова Подгора, доложил, что командующий час тому назад отбыл в расположение части — она отбивает атаку партизан. И как сюрприз для министра, сообщил, что партизаны ночью были выбиты из Банска-Бистрицы, а сейчас штаб разрабатывает план полного уничтожения партизан в Средней Словакии.