– Мама, где Сиг?
– Я не видела маленького оборванца с тех самых пор, как он сбежал после бунта. Значит, несколько лет.
– А вот ты никогда не умела лгать. Он что, по-прежнему в городе?
Мать лишь молча посмотрела на нее с выражением крайнего разочарования.
– Я не знаю, где Сиг. Если хочешь знать мое мнение, скорее всего, его уже нет в живых.
– Я тебе не верю.
– Это я уже много раз слышала.
– Мама, я просто хочу вытащить тебя отсюда.
– Тогда найди мне хорошего адвоката! – взорвалась мама, ударяя кулаком по столу. – Поскольку ты, по-видимому, к таковым не относишься!
Таня застонала в отчаянии. Она встала.
– У вас там все в порядке? – послышался из переговорного устройства бестелесный голос охранника.
– Да!
Таня посмотрела на маму. Ту трясло, и она тщетно пыталась это скрыть.
Подойдя к матери, Таня опустилась перед ней на корточки и взяла ее за руку. Долбаные цепи оказались жутко холодными.
Таня погладила маму по голове, стараясь ее успокоить.
– Мама, послушай. Плохо, что ты мне не доверяешь и не хочешь рассказать, в чем дело. Но я хороший юрист, хоть ты в этом и сомневаешься. Пока что я не могу добиться твоего освобождения, но я уже устроила, чтобы тебя перевели в Бошвитц-Хаус. Там гораздо уютнее, и тебе больше не придется отвечать ни на какие вопросы.
Бошвитц-Хаус был старинным особняком, названным в честь местного политического деятеля[8], которого когда-то поместили под домашний арест в своем собственном жилище, еще во времена Генерала. Теперь это было благотворительное заведение, где в целях обеспечения спокойствия содержались политические «преступники», признанные достаточно смирными.
Похоже, эта мысль пришлась маме по душе.
– Мама, как мы дошли до такого?
– Идя на соглашательство, – ответила мать. – Позволяя нашим врагам разъединять нас. Они знают, как заставить всех тех, кто должен быть вместе, воевать друг с другом из-за ничего не значащих мелочей. Расы, религии, местожительства, мировоззрения. И люди становятся настолько нищими и измученными, что прекращают борьбу, по крайней мере за настоящие перемены, и начинают выживать. Но скоро подует новый ветер.
– Какой ветер, мама? – Таня схватила мать, подобно нетерпеливому ребенку.
– Тебе нужно вернуться домой и самой это узнать. Работать вместе с нами. Ты все увидишь. Нам очень пригодились бы твои знания и опыт. Я знаю, что сердце у тебя правильное.
Таня посмотрела матери в лицо.
– Мама, насколько глубоко ты во всем этом?
– Я только обеспечиваю жильем и едой, предоставляю место для встреч, предлагаю крепкий кофе, печенье и время от времени дельный совет.
– Знаю. Так помоги же мне найти Сига, и тогда ты сможешь вернуться к своим занятиям.
– Там тоже много работы, – покачала головой мать. – Оставь брата в покое. Ему и так уже пришлось достаточно вытерпеть.
– Знаю, – сказала Таня. – Но…
Смягчившись, мама положила ладонь ей на голову. Наконец она улыбнулась.
– Что у тебя с волосами?
– А? – встрепенулась Таня.
– Мне нравится, – сказала мама.
И тут дверь с грохотом распахнулась. Вошли охранники, чтобы увести Таню и отправить ее мать обратно в камеру.
– Не спасай меня, Таня, – сказала мама, когда ее отвязали от пола и подняли на ноги. – Спасай себя. Спасай будущее.
Сиг приготовился запустить игрушечный самолет Фрица, покрутив пальцем крошечный винт. Резиновая лента завязалась в узелки вдоль всего фюзеляжа из бальзы. Самодельный летательный аппарат помещался на ладони и весил не больше коробка спичек.
Ветер прогнал облако прочь, и в застекленной террасе на задней половине дома, где жили Фриц и Билли, стало светлее. Ребята называли свое жилище неприкосновенным убежищем, однако Сиг по-прежнему краем глаза следил за любым движением.
Сиг выглянул в окно на маленький двор к югу от дома, ведущий к ручью. Дом стоял недалеко от старого шоссе, соединяющего Айова-Сити с Седар-Рэпидс. Вдалеке виднелась автострада, обсаженная деревьями, чернеющими на фоне пылающего оранжевым заходящего солнца.
Слева из леса выбежал большой енот, возвещающий о скором наступлении сумерек. Сиг проводил взглядом зверька, который осмотрелся по сторонам в поисках опасности, после чего направился трусцой к огромной компостной куче в углу двора.
– Не перекрути, – предупредил Фриц.
Палец Сига застыл. Фриц бросил взгляд поверх очков в железной оправе, почесал длинные седые волоски своей раздвоенной бородки и издал какой-то нечленораздельный звук.
Усмехнувшись, он едва заметно кивнул, предлагая Сигу продолжать.
Сиг взял самолетик большим и указательным пальцами, удерживая винт другой рукой. Попробовав определить характер движения воздуха в комнате, он мягким броском запустил самолетик, подражая тому, как это сделал у него на глазах Фриц.
Самолетик рассек горячий воздух, нагретый солнцем, подобно большой стрекозе. Каркас из бальзы был обклеен папиросной бумагой, два железных крючка удерживали резинку и ось с винтом. Самолетик облетел комнату под самым потолком, как и в предыдущий раз, когда его запускал Фриц.
Сиг улыбнулся.
– Рекорд равен четырнадцати минутам, – сказал Фриц. – Установлен в спортивном зале колледжа Никсона.
Закурив самокрутку, Фриц выпустил облачко дыма, превратившееся в расползающийся вихрь, сквозь который медленно пролетел самолетик.
Солнце выглянуло из-за высокой сосны, и стало еще светлее.
Задев за потолок, самолетик свалился на пол, внезапно потеряв изящность движений.
Фриц положил самокрутку в керамическую пепельницу, рядом с остатками другой, с марихуаной, которую они с Сигом выкурили после обеда, после чего наклонился и поднял самолетик с пола.
Взобравшись на вершину компостной кучи, енот выбрал из свежих отбросов то, что хотел, копаясь в них когтистой лапой.
Дверь открылась.
– С днем рождения! – воскликнула Билли, выходя на террасу с тортом в руках.
Сиг кивнул, по-прежнему раздражаясь тем, что эти люди знали о нем больше, чем он когда-либо выкладывал профессиональному следователю, что вызывало в нем еще большую подозрительность. Ему не терпелось снова тронуться в путь, пока они его не нашли.
Фриц налил три стакана хереса, а Билли воткнула в торт одну большую свечку.
– Петь мы не будем, – сказала она. – Но ты все равно должен загадать желание и задуть свечку.
Сиг задумался. Дни рождения он перестал отмечать с тех пор, как подался в бега. Он уже почти забыл, что это такое. Сиг выглянул в окно на угасающий день. На ветках виднелись готовые распуститься почки. Сосредоточившись на той мысли, которая привела его сюда, Сиг задул свечку.
– Ну вот, теперь ты уже взрослый и можешь голосовать, – заметил Фриц, когда они разрезали торт. У него на усах белел крем.
– Плохо, что в избирательном бюллетене только один кандидат, – сказала Билли.
– Билли не нравится наш президент, – объяснил Фриц.
– Билли не нравится вся наша долбаная система, – уточнила Билли. – Но она никогда не верила в то, что станет настолько плохо. Вот и говори после этого про Сатурна, пожирающего своих детей. – Билли перевела взгляд с зацепленного вилкой крема на Сига. Волосы у нее были седыми от самых корней, зеленые глаза горели, что особенно чувствовалось, когда она была в гневе. – Ты ведь знаешь эту легенду, так?
Сиг думал о планете, которую однажды видел в телескоп, и с тех пор всегда мог отыскать на ночном небе, если она там присутствовала.
Фриц взял с полки старую книгу в бумажном переплете. Макс Прайс, «Банкет лордов-людоедов» и другие рассказы. На обложке был рисунок безумного великана, откусившего какому-то несчастному голову и руки.
– Первый царь богов, – объяснил Фриц. – Который убивал собственных детей, опасаясь, что они его свергнут.
– Аналогия не полная, – заметила Билли, – поскольку Томас Макк – это, скорее, выскочка-сын, чем папаша-тиран. Но суть верна. Как пришлось усвоить на своей шкуре твоей матери, да будет благословенна ее душа. Нужно правильно оценивать то, на что пойдут власть и деньги, чтобы защитить свои владения.
Откусив еще один кусок торта, Билли принялась его агрессивно жевать. Она бросила взгляд на Сига, ожидая, какой будет его реакция.
– Как бы она поступила? – спросил Сиг.
– Не сомневаюсь, так же, как мы, – ответил Фриц. – Продолжала бы создавать сети недовольных. Опробовать новые системы, к которым придет общество, когда у чудовища закончится еда. После Нового Орлеана у нас осталось всего несколько островков сопротивления. Здесь у нас совсем маленький кусочек, привязанный к администрации округа, не имеющий ничего общего с университетом и продажными лабораториями. Этого достаточно, чтобы начать работу, медленно, не спеша.
– Не слушай его, – вмешалась Билли. – Этот старый бездельник мечтает только о том, как бы погонять на своем велике, пока у него еще работают суставы. Если бы Эрика была здесь, она занималась бы тем, чем занималась, когда погибла. Отчаянно боролась бы за реальные перемены, используя ненасильственные методы. Ее дело живо, и, помогая нам, ты продолжаешь работу своей матери.
Сиг вспомнил Бетти.
– Тех, кто действительно пытается что-то сделать, безжалостно давят. Обманывают.
– Совершенно верно, – согласилась Билли. – Государство мастерски научилось прибирать революцию к своим рукам. Это началось еще в восьмидесятые. Если у людей нет работы, разреши им красть у наших соседей и назови это освобождением.
– Во всем виноваты англичане, – сказал Фриц. – Это с них все началось.
– Точно, – подтвердила Билли. – Хезелтайн[9] и его королевские привилегии. Спасти свои пришедшие в упадок предприятия, переведя их за границу, и рабочих погонят туда под дулами автоматов. Пробным шаром стала Южная Африка. Кто посмел бы выступить против борьбы с подонками-расистами? Помнишь, мы, затаив дыхание, смотрели, как все начиналось?