«Ты украла у старой женщины единственное, чем она могла заработать на жизнь, – говорила эта улыбка. – Лишила ее надежды. А теперь хочешь сбить с пути истинного ее карты, заставить их солгать, показав, будто ты все еще любима…»
Ворон на шестке встрепенулся, раскрыл клюв, издал звук вроде негромкого смешка. Дрожащими, холодными, как лед, пальцами Мерль собрала карты в колоду. Хотелось плакать, но от слез она, похоже, давно отвыкла. Одевшись, она закуталась в плащ, вышла наружу и, шлепая босыми пятками по лужам, направилась в темноту. Где теперь искать старую пьянчужку, Мерль даже не подозревала, но точно знала одно: пока она не вернет карт хозяйке, судьбы не изменить, и в будущем для нее нет и не будет ничего, кроме паутины, ненастья, глупцов да проницательных глаз Старухи.
Патриция Маккиллип
Патриция Энн Маккиллип родилась в Салеме, штат Орегон, получила ученую степень магистра английской литературы, и с тех самых пор пишет фантастику и фэнтези. Среди ее произведений – роман The Forgotten Beasts of Eld, принесший ей первую Всемирную премию фэнтези, роман Ombria in Shadow, удостоенный Всемирной премии фэнтези двадцать девять лет спустя, роман Od Magic и трилогия «Мастер загадок». Кроме этого, ее перу принадлежит ряд произведений для молодых читателей, среди которых стоит отметить научно-фантастические романы Moon-Flash и The Moon and the Face, переизданные издательством «Файрберд» под одной обложкой. Среди ее последних работ – сборник рассказов Harrowing the Dragon, роман Solstice Wood и совсем новый – The Bell at Sealey Head.
Недавно Патриция Маккиллип была удостоена Всемирной премии фэнтези за заслуги перед жанром.
Взявшись писать о трикстерах, я обнаружила, что это очень и очень трудно: не успеешь к ним приглядеться – они словно бы исчезают. В поисках вдохновения я почитала литературу о них, и, к удивлению своему, выяснила, что почти все величайшие трикстеры из мифов и народных сказок принадлежат к мужскому полу. Поэтому я решила придумать собственную героиню, девушку. Пожалуй, самым большим затруднением для меня оказалось то, что трикстеры – сродни природным стихиям: вторгаются в нашу жизнь, выводят нас из равновесия, меняют наши взгляды на мир, но сами никогда не меняются. Отсюда и родился замысел моей юной трикстерши: мне захотелось написать о той, кто может изменяться, о плутовке, которая может водить за нос других, а может и остаться с носом, и даже обмануть саму себя.
Как Ворон невесту себе сделал
I. Вызов
– Коли не врешь, – сказала река, —
Что любая Дочь Жизни пойдет за тебя,
Приведи ко мне лучшую. Будет она
Столь же прекрасна, сколь ты хвастлив —
Щедрый получишь дар. Достойный:
Корзину из тростника, а то и форель.
Смеется река, а Ворон
Перья топорщит.
Но дочери солнца
Спрятались за спины братьев-туч.
Дочери гор укрылись
Под шапками снега. Березы
На речном берегу
Встряхнули зелеными пальцами.
И даже голубка
Глядит на него ясным взором.
– Нет, – говорит.
II. Невеста
Было в нем некое очарованье:
Узкие смуглые плечи,
Как у мальчишки, и губы,
По-детски надуты,
И что-то тревожное в карих глазах,
Словно бы отблески молний.
Уснула луна, и украл он
Ее серебристое тело,
И спрятал. И по сей день
В горе и гневе ищет она
Пропажу, смотрит на землю,
Лицо обращая то вправо,
То влево.
У дикобраза стащил он шубку,
Что мягче волоса зрелого маиса,
А у койота выманил масть,
Темную, цвета вечерних сумерек.
У пумы взял кротость, у броненосца —
Тонкую, лилейно-нежную кожу,
У жабы – ее сладкозвучное пенье.
Все, чтоб невесту
Сделать себе.
Дождь он украл, чтобы сделать глаза ей,
Оставил за собою пустыню.
Чего только не было в Жизни,
Каких бы красот и богатств,
Все он похитил. Для губ
Украл у гранита мягкость,
Взял аромат у льда.
Работе конец. Очарован,
И даже едва ль не влюблен
(Что странно: ведь его сердце
Надежно сокрыто в яйце,
В орлином гнезде на вершине
Высокого тополя), лег
Рядом с невестою Ворон,
Укрыл ее черным крылом.
III. Награда
– Сдаюсь, – признала река, —
Прекрасна невеста. Однако
Чего-то ей недостает.
По-моему, сердца.
И вправду. Сам бессердечный,
(Ты помнишь: сердце его
Хранилось в орлином гнезде
На вершине высокого тополя)
Ворон о сердце забыл.
Пожал он плечами, взмахнул
Черным крылом над невестой.
– К чему, – говорит, – ей сердце?
Я и без сердца
Живу – не тужу,
А за тобою должок.
И отнял он для невесты
Смех у реки.
А как она после сама
Сделала себе сердце
Из глины речной, чтоб любить
Сына, с которого племя
Наше с тобой началось,
Об этом рассказ впереди.
Теодора Госс
По собственному признанию, стихи Теодора Госс пишет с тех пор, как себя помнит. Ее произведения публиковались в таких журналах, как «Мифик Делириум» и «Лирик», перепечатывались в антологиях «Лучшее фэнтези и ужасы года». Недавно ей была присуждена премия Рислинга. Издательство «Смолл Бир Пресс» выпустило сборник ее стихов и рассказов The Rose in Twelve Petals & Other Stories, а ее авторский сборник короткой прозы In the Forest of Forgetting можно заказать в издательстве «Прайм Букс».
Живет она с мужем, дочерью и тремя кошками в Бостоне, где пишет докторскую диссертацию в области английской литературы.
Ее веб-сайт: www.theodoragoss.com.
Работая над стихотворением «Как ворон невесту себе сделал», я вспоминала о двух вещах. Во-первых, о мифах – не только о мифических трикстерах, но и о невестах, созданных при помощи волшебства, и о сердцах, спрятанных в глубине пещер, на вершинах деревьев, или на дне морском. А во-вторых, о парнях, с которыми мы дружили в старших классах – помните, о тех, что играли в драмкружке или сколачивали рок-группы, обожествляли каких-нибудь скандальных знаменитостей вроде Джима Моррисона или Джека Керуака, связывали выкрашенные черным волосы в хвост и были жуть, как привлекательны, но матери неизменно звали их хулиганами и лоботрясами? Да-да, о тех самых.
Так вот, мне хотелось бы вам сказать, что невеста одного из них стала женщиной сильной, уверенной в себе, героиней собственной сказки – правда, не без посторонней помощи. А еще – жаль, что я не могу показать вам, каким с виду был броненосец, пока Ворон не обокрал его. Как будто все обещания косметических компаний вдруг сделались явью!
Вороньи дороги
Тартаун, август 1967 г.
– М-м, – протянула Сандра. – Энни, ты только глянь, какой чувак! Волосы, правда, длинноваты, но в остальном – нет, ты глянь, глянь – просто шик!
Я оторвала взгляд от месячной давности номера «16»[78], оставленного кем-то в Ландромате, и посмотрела через улицу.
– «Шик»? – сказала я. – Да кто в наше время так говорит?
– Моя сестра, например.
– Может, она и Пэта Буна до сих пор слушает?
– Ты просто возьми да глянь.
– На кого?
– Вон, у входа к Эрни.
Снова взглянув через улицу, я сама себе удивилась: как я могла его проглядеть? Его черные волосы блестели, лоснились, будто вороньи перья, а еще были невероятно длинны – длиннее, чем у нас с Сандрой, а ведь мы их носили заметно ниже плеч. Как и остальные парни, ошивавшиеся у входа в бильярдную, одет он был в джинсы и футболку, только джинсы – клеш, а на футболке – зеленый лист марихуаны во всю грудь.
И, как уже заметила Сандра, красив он был – просто обалдеть.
– Наверное, из тех самых «хиппи», о которых столько разговоров, – сказала Сандра.
Я так не думала, хотя сама не понимала, почему. Может, из-за ковбойских сапог тисненой кожи и ясности взгляда, брошенного в нашу сторону. Разве хиппи не шляются круглый год босиком, да еще – кстати о картинке у него на груди – в хлам укуренными?
– Может, это и хорошо, – добавила Сандра. – У них, говорят, веселье, свободная любовь и все такое, верно? А у меня и того и другого навалом, для такого-то парня.
Мне захотелось напомнить, что за все на свете так или иначе нужно платить. Особенно за любовь. Но тут взгляд этого парня на долгий миг задержался на мне. Во рту разом пересохло, все тело охватил какой-то чудной жар.
Сидевшая рядом Сандра захихикала.
– О, боже мой, прямо на нас смотрит!
Она склонила голову, спрятала лицо под волосами, но я выдержала его взгляд и не отвела глаз, пока он не отвернулся сам.
Парни вроде него в Тартаун заглядывают редко. Все прочие из нездешних – тоже, но вот такие парни – особенно.
Наш район называют Тартауном[79] за то, что тут все дома, кроме двойных трейлеров, обшиты вместо сайдинга толем. Сами понимаете, что это за место. Район бедноты. Трущобы. Дыра. Если пойти к югу от центральной площади, разницу видно сразу.
Этак около Хендерсон-стрит в глаза начинают бросаться старые холодильники под навесами для машин, кусты чертополоха, гордо растущие посреди голых, вытоптанных газонов, а может, и доберман со злобным взглядом, сидящий на цепи у старого вяза с кольцом содранной собачьей привязью коры вокруг ствола. К тому времени, как дойдешь до Джексон-стрит, во дворах появятся и машины на кирпичах вместо колес, и ржавые трейлеры вместо домов, и мусор, порхающий по ветру над асфальтом.