И, ясно дело, старые дощатые домишки, обитые толем вместо сайдинга, хотя некоторые ухитряются где-то разжиться алюминием или вагонкой, чтобы украсить фасад.
Репутация у нас, у местных, конечно, скверная: принято думать, будто все наши парни сплошь драчуны и подонки, а девчонки и врезать могут при случае, и ноги раздвинут охотно – особенно за деньги. А еще говорят, что у нас в любое время суток что угодно достать можно, от выпивки до дури на любой вкус – если, конечно, хватит духу заглянуть в наш район за товаром.
Да, доля правды в этом есть, но большая часть – просто фасад, защитная маска, чтоб «чистенькие» держались подальше. Кто родился в бедности, тот знает, как быстро можно превратиться в мишень для нападок, если ребята вокруг думают, будто жизнь в уютном доме, при родителях, имеющих работу, каким-то манером делает их лучше, чем ты. И фиг ты с этим что сделаешь. Но если сумеешь хоть малость их напугать, дело, по большей части, обойдется пакостными сплетнями – и то за спиной. Ну, разве что враги большой толпой соберутся. В толпе они чуточку смелеют.
Конечно, я не говорю, что наша «крутизна» – сплошные выдумки. Как к тебе относятся, кого в тебе видят, тем в конце концов и станешь – вопрос только во времени. Но с самого-то начала никто таким не бывает. Это как с собаками. Обращайся с псом плохо, бей его изо дня в день – рано или поздно бросится. Вот так же и мы – те, кто растет в Тартауне.
Да, есть среди нас и действительно скверные ребята, и скверных родителей тоже хватает. Но большинство здешних просто бедны, а бедность не обязательно делает человека плохим. Мой папка – безработный, однако не пьет и руки на нас с мамой в жизни ни разу не поднял. Просто настоящей работы здесь нет. Ни у кого из живущих в Тартауне. Перебиваются люди случайными заработками, в сезон урожая нанимаются на уборку фруктов и овощей, зимой чистят от снега городские улицы – все, что угодно, лишь бы еда на столе была.
А еще ребятам, живущим в таком районе, заняться особо нечем. Нет у нас под боком ни уютного сода-бара, ни городского парка для гуляний. Есть только бильярдная Эрни да этот самый Ландромат, прачечная самообслуживания.
Сказать по правде, мы не тоскуем о том, чего никогда не имели. Нам одного хочется – чтобы к нам не совались. Поэтому, когда на нашу территорию забредает кто-то чужой, вроде этого красавчика-хиппи… что ж, он сам напрашивается на то, чтоб стать для нас развлечением – скажете, нет?
– А Трэвису-то как невтерпеж задницу ему надрать, – заметила Сандра.
Я кивнула. Может, сам бы он и не справился, но сегодня с ним околачивалось с полдюжины дружков. У пришлого чужака не было ни единого шанса.
К Трэвису я всю жизнь была равнодушна, хотя он, к сожалению, ко мне относился иначе. Он как будто собрал в себе все самое худшее, что только есть в Тартауне. Густо намазанные бриолином волосы зачесаны на затылок под Элвиса, «утиным хвостом», сам – коренастый, крепкий, задиристый и при том без капли воображения. А вот этому длинноволосому воображения явно было не занимать. Правда, сама не знаю, отчего мне так показалось. Может, оттого, что он полностью завладел моим?
– Давай послушаем, о чем они там говорят, – сказала я.
Оставив номер «16» на пластиковом столе у входа в Ландромат, я вышла наружу. Сандра двинулась за мной. Мы перешли улицу и остановились у витрины бильярдной Эрни. Стекло обросло такой коркой пыли и грязи, что внутрь не заглянуть – даже вечером, когда внутри горит свет, а снаружи темно. Стоя здесь, мы оказались достаточно близко ко входу, чтобы все видеть и слышать.
– Ага, – говорил Трэвис чужаку, – так вот, у нас здесь таких, как ты, не любят.
Может, длинноволосый был полным лопухом, а может, не в меру храбрым, но дать слабину перед Трэвисом явно даже не думал.
– Это каких же? – спросил он. – Тех, у кого волосы черные?
Голос его мне понравился – такой слегка картавый выговор, совсем как у солистов из английских групп на «Шоу Эда Салливана». Нет, не британский акцент, просто какой-то необычный. Приятный.
– Не черные, а длинные, умник, – сказал Трэвис.
– Ничем не могу помочь.
– Мог бы постричься и не ходить, как девчонка.
Чужак пожал плечами.
– Постричься – опять отрастут. А чем тебе девчонки не нравятся?
Тут он взглянул на нас и подмигнул. Сандра захихикала, а у меня отчего-то перехватило дух.
– Ты чо, типа лучше всех? – спросил Трэвис, оглянувшись на дружков.
Те ухмыльнулись в ответ. Казалось, воздух сгустился от напряжения. Вот-вот в ход пойдут кулаки. И это, похоже, было понятно всем до единого, кроме чужака.
– Слышь, кореш, а имя у тебя есть? – продолжал Трэвис.
– О, вот это сойдет.
– Что пойдет?
– «Кореш». Сойдет вместо имени. А тебе зачем?
Трэвис улыбнулся. Эту улыбку я видела не раз – за секунду до того, как он отвесит пинка собаке или выпишет по зубам кому-нибудь из школьных остроумцев.
– Предпочитаю, – сказал он, – знать, из кого сейчас дерьмо вышибу.
– А я-то думал, ты в бильярд хочешь сгонять.
Много я разного видела, но такого… Все так и остолбенели, глядя на него и пытаясь понять, что он задумал. Даже Трэвису, несмотря на злость, сделалось любопытно.
– Ты наркоты, что ли, наглотался?
– Наверное, нет. Ты о чем-то вроде никотина или кофеина?
– Чего?
– Ты про сигареты с кофе?
– Это же не…
– Честно говоря, я бы ни от того, ни от другого не отказался. И в бильярд бы сгонял партию, – с улыбкой сказал чужак. – Ну, прежде чем ты дерьмо из меня вышибешь.
– Ты хочешь со мной сыграть?
«Кореш» пожал плечами.
– Хоть с тобой, хоть еще с кем – лишь бы играть умел.
Своим мастерством Трэвис гордился и устоять перед вызовом не мог. Он устремил на Кореша тот самый фирменный взгляд крутого парня, подцепленный из бесконечных телевизионных спагетти-вестернов: глаза сощурены, на губах усмешка под Элвиса. Конечно, Клинтом Иствудом ему в жизни не бывать, но в глаза ему этого еще никто не говорил.
– Сколько ставишь? – спросил он.
– На деньги не играю. Проигравший заплатит за стол.
– Добро. Идем, лопух.
Трэвис шагнул к дверям бильярдной, но Кореш даже не сдвинулся с места.
– Чего застрял? – спросил Трэвис.
– Пожалуй, «Кореш» мне нравится больше «Лопуха».
Долгая минута тишины… Я ничуть не сомневалась, что Трэвис сейчас бросится на этого парня, но он неожиданно улыбнулся.
– Окей, – сказал он. – Кореш – так Кореш. Так ты будешь играть? Или тебе сначала причесаться надо, красоту навести?
– Сойдет и так, – ответил Кореш.
Все они скрылись внутри, а мы с Сандрой поспешили к черному ходу. Отворили решетчатую дверь и тихо, чтоб Эрни не заметил, проскользнули в бильярдную. Но в такой осторожности надобности не было. Эрни, как и все прочие, не сводил глаз с Кореша и Трэвиса, готовивших стол к игре.
Сандра тайком пробиралась в бильярдную и раньше, но я здесь оказалась впервые. Внутри было примерно так, как я себе и представляла: жуткая грязь, закопченные стены, густой запах пота, однако в изумрудно-зеленых столах – каждый под отдельным светильником – имелась какая-то своеобразная прелесть. Теперь мне стало ясно, отчего братьям так нравится тут торчать. О бильярде они могли трепаться часами – из этих-то разговоров я и почерпнула все свои познания об игре, – но больше всего их, по-моему, привлекал не бильярд, а сам дух «чисто мужского» заведения.
Парни столпились вокруг стола у самого входа. Трэвис устроил целое представление с выбором, как несложно было догадаться, «лучшего» кия, а Кореш попросту взял первый, попавшийся под руку.
– Кто разбивает? – спросил он.
– Если б играли ради спортивного интереса, – сказал Трэвис, – я б уступил тебе. А так – монетку бросим. Выбирай, пока летит.
Вынув из кармана квортер[80], он щелкнул по нему, подбросил в воздух, поймал и звонко хлопнул им по тыльной стороне свободной ладони. Выпал орел, а Кореш загадывал решку.
– Вот тут-то слезы и начинаются, – сказал Трэвис.
Примерившись, он разбил пирамиду и положил полосатый шар в угловую лузу. И ухитрился положить еще один, а на третьем ударе облажался с простым дуплетом в среднюю лузу, но подставок на столе не оставил.
– Тройку дуплетом в дальний угол, – объявил Кореш.
Удар сам по себе был трудным, а восьмерка, частично преграждавшая битку путь, делала его еще труднее. Но Кореш просто склонился над столом, прицелился и ударил. Биток слегка подрезал восьмерку, звонко столкнулся с тройкой и остановился точно напротив боковой лузы. Тройка тем временем отскочила от борта, кружась, пронеслась по столу и влетела в дальнюю угловую лузу. В точности как было заказано.
– Вот это удар, – восхищенно протянул Билли Чемберс.
Трэвис метнул в его сторону недобрый взгляд. А когда Кореш быстро управился со своими шарами и напоследок триплетом положил восьмерку в среднюю лузу, помрачнел еще сильнее.
Кореш взглянул на него, как ни в чем не бывало.
– До двух из трех? – предложил он.
– Ты, Кореш, что – типа шулер какой-то? Акула бильярда?
– Мы же не на деньги играем.
– А плата за стол – это тебе не деньги?
Кореш пожал плечами.
– Если тебя волнует только это, ладно, я заплачу.
– Выходит, теперь ты деньгами битком набит?
– Не-а, – ответил Кореш, вынимая из кармана смятую бумажку в пять долларов и выложив ее на бортик. – Но пятерка найдется. Как думаешь, хватит?
Трэвис помрачнел так, что сделался куда страшнее, чем в те минуты, когда просто корчил из себя крутого.
– Расставляй, – прорычал он.
На этот раз жребий выиграл Кореш, и до Трэвиса даже очередь не дошла. Разбив пирамиду, Кореш разом загнал в лузы три полосатых шара, затем быстро, по одному, расправился с остальными и положил в лузу восьмерку.
Подняв взгляд от стола, он улыбнулся. Не самый разумный ход. Проигрывать Трэвис не умел с детства. Ни слова не говоря, он взмахнул кием и нанес удар. Попади кий в голову Кореша, тут бы, как выражается папка, и песенке конец. Но удар прошел мимо.