– Всякий раз с тобой одно и то же, – укоризненно сказала мать. – Ты никогда не думаешь о возможных последствиях!
– И читаешь чересчур много, – добавил отец. – Жизнь – это тебе не приключения из книжек Киплинга! Счастливый конец не гарантирован!
В том, что Гас страстно любил Киплинга, мистер Гимпель был абсолютно прав. Гас тосковал по экзотической жизни Кима – юного англичанина, выросшего в Индии и сделавшегося британским шпионом; очень хотел бы стать, как взращенный волками Маугли, или как Гарви Чейн в «Отважных мореплавателях», спасенный из волн Северной Атлантики в тысяче миль от берега и повзрослевший, проплавав целое лето юнгой на рыбацкой шхуне.
Видя, что его слова не производят на сына ни малейшего впечатления, мистер Гимпель возвысил голос долгим крещендо, нарастающим, набирающим силу, точно гудок паровоза:
– Тебя могли похитить!!!
Гас едва не расхохотался. Расхохотался бы непременно, не будь отец так разозлен.
– Да кому и зачем я нужен?
– Затем, что депрессия набирает обороты, наш цирк приносит солидный доход, а ты – сын его владельца!
– Ну, уж хобо-то меня ни за что не похитили бы, – вступился за товарищей Гас. – Да и вообще… ну, какие приключения на железной дороге? Что тут опасного? Мы же катаемся туда-сюда чуть не каждый день!
– И в этой обстановке ребенок чувствует себя, как дома, – вздохнула мать. – Надо было отдать его в закрытую школу еще пять лет назад.
Вот так Гаса и наказали. Посадили под замок. На все лето. Насколько это возможно в гастролирующем цирке. На остановках, в городах, Гасу было запрещено покидать отцовский вагон, а в пути за ним постоянно кто-нибудь присматривал, точно нянька. Нянек хватало с избытком.
Через неделю им предстояло прибытие в Чикаго. Гас сидел на крыше служебного вагона и ехал спиной вперед, болтая ногами в воздухе. Поезд тащился по рельсам с головокружительной скоростью около пяти миль в час, и сидеть здесь, в самом хвосте, подальше от вони и пара из трубы, было просто чудесно. К тому же, Гас читал вслух своему другу Иржи Йежеку, гимнасту на трапеции, «Отважных мореплавателей». По-английски Иржи читать не умел, хотя прекрасно читал и писал на нескольких других языках, а еще был целым кладезем затейливых и оригинальных идей. Его коронным трюком было вращение волчком, продев запястье в ременную петлю на конце каната в тридцати футах от земли, да еще с завязанными глазами. Иржи говорил, что работа вслепую вырабатывает уверенность.
Читая, Гас уносился мыслями прочь. Да, поездка через Огайо на поезде цирка Буллфинч, таком удобном, знакомом до последнего винтика, через огромные ровные поля соевых бобов, не шла с Киплингом ни в какое сравнение… Вздохнув, Гас на минутку прервал чтение.
– Прекрасно понимаю, – сказал он, – каково было Гарви, когда рыбаки не верили его рассказам о богатстве отца. Мне в школе тоже ни один из ребят не верит, что им ни расскажи! Медведи-канатоходцы – ну да, конечно! Другие мальчишки только смеются да рычат по-медвежьи, как только меня увидят. А мама с папой не верят, что в путешествии на товарняках со мной ничего страшного не случится.
– Ну, а что, если ты очки потеряешь? – напомнил Иржи, скроив строгую мину и погрозив Гасу пальцем.
– Очки я не потеряю ни под каким видом, – сказал Гас.
И вправду, очки он носил на упругой резиновой ленте, и они сидели на носу, как влитые, но Иржи вечно о них беспокоился. И потому обучил Гаса карабкаться по лестницам на крыши вагонов с закрытыми глазами. Крайне полезная штука: ведь если накроет клубами пара, ты – все равно, что слепой.
– Вот если бы я был Гарви Чейном и потерял очки в море, это была бы проблема, – уступил Гас. – Но на поезде – ничего сложного. Я же, не глядя, могу пройти по крыше вагона на ходу. Поезд – мой дом родной!
Однажды, в пути через Аллеганские горы, Иржи, Гасу и еще троим воздушным гимнастам довелось проехать все шесть миль туннеля сквозь Харп-хилл, лежа на крыше вагона со львами, в то время как огромные коты и кошки ревели прямо под ними, в непроглядной тьме.
– Поезд – мой дом родной, – повторил Гас. На его вкус, звучало здорово. – Поезд – мой дом родной!
– Ты – прямо как Черепаха из той сказки, – засмеялся Иржи. – «Река – мой дом родной, – говорит Черепаха».
– Да, и Братец Кролик из «Дядюшки Римуса» тоже что-то такое говорил, – вспомнил Гас. – Братец Лис изловил его, а Братец Кролик все просит да умоляет не бросать его в терновый куст. Наконец Братец Лис решил, что для него хуже казни нет, и бросил его в терновый куст. А Братец Кролик тут же и улизнул, потому что «терновый куст – его дом родной».
– Таких сказок на свете уйма, – сказал Иржи. – Про рака, который умоляет не топить его; про вора, который просит не сажать его на забор. А как только поймавшие на забор его посадили, перемахнул на ту сторону и – давай бог ноги!
Гас захохотал вместе с ним.
– Всякий раз одно и то же. Все сказочники пользуются одними и теми же ходами, – добавил гимнаст. – Совсем как мы, цирковые. Я делаю тот же трюк, что и Лилиан Лейцель, однако не так красив, как она, потому и не так знаменит.
– Но ты делаешь свой трюк с завязанными глазами, – вновь засмеялся Гас. – Так кому они нужны, эти очки?
– Скоро прибываем в Олимпус, – сказал Иржи. В Олимпусе цирк Буллфинч собирался провести три дня и дать пару представлений. – Я должен проследить за установкой моего реквизита. Пойдешь со мной?
– Конечно, – ответил Гас. – Если папа позволит.
Все три дня гастролей в Олимпусе за Гасом следили так пристально, что он и вправду начал чувствовать себя настоящим заключенным. Его любимыми «няньками» были разнорабочие – те, кто ведал погрузкой-разгрузкой и установкой шапито и реквизита. Они стерегли Гаса попарно и, хотя ему полагалось сидеть взаперти, нашли способ свести его в город – в аптеку, выпить содовой с сиропом. Заметил это один Иржи, но он только улыбнулся, погрозил Гасу пальцем и ничего не сказал.
Завершив гастроли в Олимпусе, цирк Буллфинч начал собираться в путь. Пока поезд маневрировал в хитросплетениях запасных путей, выбираясь на главную колею, Гас решил показать Реду с Рэем, самым усердным из разнорабочих, принятых в цирк в этом году, как кататься на боковом буферном брусе маневрового локомотива, толкавшего состав сзади. По соседству с поездом цирка Буллфинч стоял еще один – длинный состав из старомодных фешенебельных пассажирских вагонов, и Гасу с новичками пришлось покрепче прижаться к борту, чтобы не зацепиться. На полпути вдоль вереницы вагонов Ред покачнулся, ухватился за Гаса, стараясь удержать равновесие, и упал с локомотива, увлекая Гаса за собой.
Состав двигался совсем медленно, и ни один из них не пострадал, но Гас прекрасно понимал, насколько им повезло. Второй разнорабочий, Рэй, должно быть, спрыгнул вниз и теперь на четвереньках полз к ним сквозь полумрак между двумя составами. Вагоны циркового поезда оглушительно грохотали над головой, проплывая мимо – если смотреть снизу, поезда всегда кажутся больше, чем на самом деле. Гас замер, распластавшись на щебне балласта между путей. Он знал: пока поезд не пройдет, ни подняться на ноги, ни выбраться отсюда невозможно.
– Давай сюда!
Рэй шмыгнул под вагон поезда, стоявшего рядом на запасном пути.
– Давай, парень, не мешкай! – повторил он, протягивая Гасу руку.
– Лучше не надо, – сказал Гас. – Лазать под вагонами опасно.
– Эта старая рухлядь все равно никуда не едет, – возразил Рэй. – Давай, полезай.
Второй разнорабочий, Ред, ухватил Гаса за шиворот и за пояс штанов, и сунул головой вперед в руки Рэя.
Вдвоем они проволокли Гаса под вагоном и оказались по другую сторону запасного пути прежде, чем Гас успел хоть что-то возразить. Он сел и заморгал от яркого солнечного света. Очки при падении сбились на сторону. Развязав резиновую ленту, Гас снял их и начал протирать стекла полой рубашки. За этим занятием он взглянул на мутные пятна по бокам – то есть, на Рэя с Редом, сидящих рядом – и спокойно сказал:
– Идиотская идея.
И тут с Гасом случилось точно то же самое, что и с Гарви Чейном из «Отважных мореплавателей» при первом знакомстве со шкипером шхуны «Мы здесь». Рэй двинул его в подбородок, да с такой силой, что Гас отключился на месте.
Очнулся Гас в темноте. В каком-то автомобиле. Точнее, на заднем сиденье просторного седана, зажатый с обеих сторон огромными темными фигурами. Первым, что пришло ему в голову, было: «Где мои очки?»
Что происходит, он не понимал, а потому ему и в голову не пришло пугаться или считать себя в опасности. Однако какой-то смутный инстинкт подсказывал, что лучше сидеть тихо (в конце концов, стоило ему в последний раз раскрыть рот, как его тут же вырубили), и потому Гас молчал, понемногу привыкая к темноте, и только гадал, где это он, кто рядом и куда они едут.
Снаружи было не видно и не слышно ничего – только мелькание теней да тихий свист проносящихся мимо телеграфных столбов. Сидящие по бокам молчали, и секунд через десять Гас решил, что они спят. Рядом, на задних сиденьях, оказалось не два человека, как он подумал вначале, а три, плюс еще один впереди и шофер. У двоих спереди и у одного из сидящих между Гасом и дверью как будто невероятно огромные головы… а, нет, они просто в шляпах! А водитель курил – Гас чуял запах табачного дыма и мог разглядеть в темноте оранжевый огонек сигареты, смутно мерцавший впереди, словно далекий-далекий костер.
– Эй, – для пробы сказал Гас, обнаружив, что боль в подбородке не слишком мешает говорить. – Простите, мистер Шофер, вы, случайно, не знаете, где мои очки?
Шофер и человек в шляпе на заднем сиденье, который, как оказалось, вовсе не спал, оглушительно расхохотались.
– Я же правда без очков ничего не вижу, – с легким возмущением пояснил Гас.
– Видно, в Олимпусе остались, – ответил за Шофера человек в шляпе, сидевший рядом.
Голос оказался незнакомым. Остальных Гас разглядеть не мог, но вдруг с полной уверенностью почувствовал, что никого из них тоже не знает. Выходит, его передали им, пока он был в отключке.