– Ты была мужчиной? – удивилась Озма.
Платье сидело на ней как-то странно, сковывало движения, будто кандалы. И штука между ног никуда не делась. И нижние юбки путались в ногах. Да еще, к тому же, кололись.
– Ну, не то, чтобы долгие годы, – ответила Зилла. – О боги, даже и не припомню, сколько. Пойми, Озма: переодеваться мужчиной можно сколько хочешь, но нельзя позволять себе забыть, кто ты на самом деле.
– Но я не знаю, кто я, – сказала Озма. – Почему мы не такие, как все? Почему видим духов? Почему я превратилась в мальчишку? Ты сказала, что мы поедем домой, но Брид – не наш дом, это я точно знаю. Так где же наш дом? Зачем мы здесь? Отчего ты ведешь себя так странно?
Зилла вздохнула, щелкнула пальцами, и на тыльной стороне ее ладони загорелся крохотный язычок зеленого пламени. Зилла погладила его другой ладонью, словно котенка. Пламя разгорелось, засветилось ярче. Усевшись на узкую кровать, Зилла похлопала ладонью рядом с собой. Озма подсела к ней.
– Мне нужно кое-что разыскать, – сказала Зилла. – Здесь, в Бриде. Вернуться домой без этого я не могу. Когда погиб Нерен…
– Нерен! – презрительно фыркнула Озма. О Нерене ей не то, что говорить – вспоминать не хотелось.
Зилла взглянула на нее так, что Озма невольно вздрогнула.
– Если бы эти люди вместо Нерена убили тебя…
Зилла умолкла, не завершив фразы. Зеленое пламя съежилось, превратилось в искорку и угасло.
– Я должна была для него что-то сделать. Что-то такое… Когда-то я знала, что. И как. Но забыла.
– Не понимаю, – пожала плечами Озма. – Мы ведь похоронили его – там, на дереве. Что же мы еще могли сделать?
– Не знаю, – ответила Зилла. – Я каждый день хожу в храмы, смиряю дух, зажигаю столько свечей, что хватит спалить целый город, но боги не желают со мной говорить. Слишком уж я нагрешила. Ужасные творила дела. По-моему, когда-то я умела говорить с богами. Теперь мне нужно поговорить с ними снова. Мне нужно поговорить с ними, прежде чем я отправлюсь домой. Мне нужно, чтобы они рассказали, что я забыла.
– Прежде чем мы отправимся домой, – поправила ее Озма. – Ты же меня здесь не оставишь, верно? Не бросишь? Расскажи про наш дом! Пожалуйста, расскажи!
– Не помню, – призналась Зилла, поднимаясь с кровати. – Не помню. Не приставай с пустяками, Озма. И вниз больше не спускайся, пока снова не станешь девочкой.
Ночью Озме приснился кошмарный сон. Ей снилось, будто птицы леди Фраликс вернулись домой и клюют ее в голову. Тюк-тюк-тюк. Тюк-тюк-тюк. И все волосы ей вознамерились выщипать за то, что она – такая скверная дочь. Это Нерен послал их! Сама не понимая, как, она оказалась под одним из колоколов леди Фраликс – спряталась от птиц. Здесь же был и констебль. Целует он ее, а его рот полон дохлых птиц!
Кто-то встряхнул ее за плечо.
– Озма, – сказала Зилла. – Озма, проснись. Расскажи, что тебе снилось.
– Птицы, – ответила Озма. – А я – в комнате, где леди Фраликс держит свою коллекцию. Прячусь от птиц.
– В какой комнате? – не выпуская плеча Озмы, спросила Зилла, темный силуэт на фоне мрака.
– В той самой, с множеством колоколов и алтарей, – пояснила Озма. – В которую духи войти не могут. Сегодня днем она отвела меня туда, чтоб я помогла ей отыскать книгу. А пол в этой комнате – из храма города Наль, по нему нужно ходить особенным образом. У меня даже голова закружилась.
– Покажи мне эту комнату, – велела Зилла. – Вот только я схожу за новой свечой – от этой у тебя жалкий огарок остался. Встретимся внизу.
Озма выбралась из постели и присела над ночным горшком.
– Вот ты и снова девочка, – сказал констебль из-за каминной решетки.
– Ой, помолчи, – огрызнулась Озма. – Не твое дело!
– Еще как мое, – не согласился констебль. – Ради матери ты пойдешь и принесешь, что ей нужно, а мне помочь не желаешь. А я-то думал, ты меня любишь.
– Тебя? – хмыкнула Озма. – Как же я могу любить тебя? Как можно любить духа? Как можно любить того, кого приходится прятать в кармане?
Шагнув к камину, она подняла констебля за ленту.
– Ты мерзок, – сказала она.
– А ты прекрасна, Озма, – откликнулся констебль. – Аппетитна, как спелый персик. Мне ничего в жизни не хотелось сильнее, чем одной-единственной капельки твоей крови, вот только того, что лежит там, в этой комнате, мне хочется еще больше. Принеси мне эту вещь! Обещаю быть тебе верным вовеки. Такого верного возлюбленного еще ни у кого на свете не бывало.
– Не нужны мне никакие возлюбленные, – буркнула Озма. – Мне домой нужно.
Сунув констебля в карман ночной рубашки, она босиком, как была, спустилась по темной лестнице вниз. Мать встретила ее в вестибюле, рядом с богами, терпеливо ждавшими рассвета. Пламя свечи озаряло ее лицо снизу, и от этого Зилла выглядела прекрасной, порочной, безжалостной.
– Скорее, Озма. Покажи мне эту комнату.
– Вот же она, совсем рядом, – сказала Озма.
Казалось, они с Зиллой снова в Абале. Казалось, ничего не изменилось. Казалось, ноги вот-вот пустятся в пляс.
Зилла покачала головой.
– Ничего не понимаю. Как она может быть здесь, под самым моим носом, а я ее даже не вижу?
– Что значит «не видишь»? – удивилась Озма. – Вот же она, дверь.
Под ногами, да и повсюду вокруг, снова клубились духи – множество, больше прежнего.
– Мерзкие создания, – оглушительно чихнув, сказала Зилла. – Почему они никак не оставят меня в покое?
Похоже, никакой двери она не видела.
Озма взяла у матери свечу и подняла ее, освещая вход в комнату.
– Вот, – показала она. – Сюда, сюда смотри. Вот комната, о которой я говорила.
Зилла надолго умолкла.
– Вижу, – наконец заговорила она. – Но мне от нее как-то не по себе. Как будто кто-то ужасный окликает меня по имени, снова и снова. Может быть, это бог? Может быть, этот бог велит мне туда не ходить?
– Там, внутри, богов полным-полно, – сказала Озма. – И богов, и алтарей, и мощей, и священных камней, а входить туда нельзя, не то половицы так заскрипят, что перебудят весь дом.
– Принеси же ту вещь, что мне так нужна! – завопил констебль. – А если не принесешь, я убью вас всех!
– Озма, – удивилась Зилла. Теперь она вновь заговорила, как та, прежняя Зилла – царственная, грозная, привыкшая к повиновению. – Кто это у тебя в кармане? Кто это тут решил, будто он сильнее меня?
– Всего лишь тот констебль из Абаля, – ответила Озма, вынув констебля из кармана и спрятав его за спиной.
– Пусти меня! – крикнул констебль. – Пусти, а то укушу! Ступай, принеси то, что мне нужно, и я оставлю тебе жизнь!
– Дай-ка его сюда, – сказала Зилла.
– А ты сбережешь его? Сохранишь в целости, пока я буду там? – спросила Озма. – Я знаю, куда наступать, чтобы пол не запел. Духи туда не пойдут, а вот я войти могу. Только что мне там искать?
– Не знаю, – созналась Зилла. – Не знаю. Но ты узнаешь эту вещь, как только ее увидишь, обещаю. Принеси то, что я ищу, а духа своего оставь мне.
– Не отдавай меня ей! – запротестовал констебль. – Чувствую, это добром не кончится! А, кроме того, мне тоже кое-что в этой комнате нужно! Поможешь ей и не поможешь мне – очень об этом пожалеешь!
Зилла протянула руку, и Озма отдала констебля ей.
– Мне очень жаль, – сказала она констеблю.
Стоило сделать шаг через порог, и голова тут же закружилась снова – гораздо сильнее прежнего. Пришлось сосредоточить все внимание на огоньке свечи да каплях воска и ступать со всей осторожностью. Веревки украденных из храмов колоколов скользили по плечам, точно дохлые змеи. Алтари и столы были просто-таки завалены древними реликвиями, и каждая вещь – наверняка цены немалой, да еще эта темнота… Как тут, скажите на милость, отыщешь именно то самое, что нужно Зилле? Может, просто взять побольше разного, сколько удастся унести? Вот, например, восковой божок на ближайшем столе… Подобрав подол ночной рубашки, будто передник, Озма бросила в него божка. А вот книга в переплете, покрытом сусальным золотом… Озма подняла книгу и тут же вернула на место: нет, слишком тяжела. Выбрав вместо нее книгу поменьше, Озма отправила ее в подол.
Вот небольшая ступка с пестиком для растирания благовоний… Нет, пожалуй, не то. Ступка вернулась на место. А вот стол, уставленный шкатулками, и все шкатулки доверху полны глаз! Сапфировых глаз, рубиновых, жемчужных, изумрудных, халцедоновых… Смотрят так, что мороз по коже! Бр-р-р.
Продолжая поиски, Озма вдруг почувствовала, будто что-то тянет ее к себе. И тут же поняла: ее тянуло к чему-то, находящемуся в комнате, с той минуты, как она переступила порог, а она, сама того не замечая, изо всех сил старалась не обращать на это внимания. Она поспешила к той вещи, к которой ее влекло, но даже это оказалось делом не из легких: слишком уж запутанным выходил путь. Казалось, чем ближе она пытается подобраться к нужному месту, тем сильнее от него удаляется. По пути она бросала в подол ночной рубашки, что под руку подвернется: пучок прутиков, перевязанный шелковыми ленточками; пузырек с какой-то жидкостью, плещущейся внутри; резную рыбку… Чем тяжелее становился подол, тем легче было пробираться вперед, к зовущей ее вещи. Между тем свеча в руке заметно укоротилась. Интересно, сколько же она здесь блуждает? Наверняка не так уж долго!
Вещь, звавшая Озму к себе, оказалась статуей богини. Странно, но сей факт здорово обидел Озму, особенно когда она разглядела, что это за богиня – та самая, с волчьей головой, такая же, как в вестибюле. Богиня словно бы хищно, беззвучно смеялась над ней – маленькой, глупой и совершенно никчемной.
– Я даже имени твоего не знаю. И знать не хочу, – сказала Озма, как будто это могло доказать ее превосходство.
Богиня хранила молчание.
На ладонях статуи стояла глиняная чашка. Богиня держала ее так, словно предлагала Озме выпить, однако чашка была пуста. Озма взяла ее, пригляделась… Старая чашка, уродливая и хрупкая. Наверняка наименее ценная вещь во всей комнате.