Идя назад, к выходу, она почувствовала странный, в одно и то же время сладкий и терпкий аромат, совершенно неуместный в Бриде. Брид пах только булыжной мостовой, лошадьми, мылом да свечным воском. А этот аромат… Он был куда приятнее всех, какие Озме только приходилось встречать прежде! Он живо напомнил ей ароматные масла, которыми душились первые абальские модницы. Примерно так и пахли их тугие, украшенные драгоценностями локоны, когда они склонялись к ней, будто ивы, чтобы сказать, какое она прелестное дитя, да какая она красавица… За высокими окнами забрезжил дремотный жемчужный свет, затопив глянцевые изгибы колоколов под потолком и на полу, словно вода. Озма остановилась перед алтарем, расколотым напополам проросшим сквозь камень деревцем.
Все листья этого странного, упрямого деревца трепетали, точно на ветру. Уж не бог ли какой-нибудь идет за ней по комнате? Но нет, в комнате царила мертвая тишина, как будто, кроме Озмы, в ней не было ни души. В голове немного прояснилось. Наклонив ветку, Озма пригляделась к свисавшему с нее плоду. Плод оказался чем-то похож на сливу. Пожав плечами, Озма сорвала его и пошла к двери.
Выйдя из комнаты, она увидела Зиллу, в нетерпении мерившую шагами вестибюль.
– Ты провела там не один час, – сказала Зилла. – Принесла? Давай сюда.
Слива лежала в кармане, но вынимать ее Озма не спешила. Для начала она вывалила из подола на пол остальную добычу. Зилла поспешно склонилась над кучей реликвий леди Фраликс.
– Не то, – сказала она, пролистав книгу. – И снова не то. Это – вовсе чепуха. А это – чепуха вдвойне. Подделка. Грошовый сувенир. Опять чепуха. Ты принесла один никчемный мусор. Мраморный шарик. Рыбка. Глиняная чашка… О чем ты только думала, Озма?
– Где мой абальский констебль? – спросила Озма, поднимая с пола глиняную чашку и протягивая ее Зилле. – Вот то, что тебе было нужно. Я в этом уверена. Ты сама сказала, что я узнаю нужную вещь, как только ее увижу. Верни констебля, тогда и получишь свою чашку.
– Что у тебя в кармане? – насторожилась Зилла. – Что ты от меня прячешь? И зачем мне старая глиняная посудина?
– Сначала ответь, что ты сделала с моим констеблем, – сказала Озма, все так же протягивая матери чашку.
– Она вымела его за порог вместе со всеми прочими духами, – ответила за Зиллу леди Фраликс.
Зевая, моргая со сна, хозяйка двинулась к ним. Остатки ее волос топорщились кверху хохолками, будто у совы. Длинные костлявые ноги, как и ноги Озмы, были босы.
– Что ты наделала?! – воскликнула Озма.
Но Зилла только отмахнулась. «Ничего особенного, – говорил этот жест. – Твой констебль – сущий вздор. Глупость. Мелочь».
– Не стоило оставлять его с ней, – продолжала леди Фраликс. – Как же ты так?
– Дай сюда, Озма, – велела Зилла. – Дай сюда то, что прячешь в кармане, и мы уедем отсюда. Домой. Мы сможем поехать домой.
Волна ужасной скорби накрыла Озму с головой – того и гляди смоет, унесет прочь, навсегда, как дух констебля из Абаля.
– Ты убила его. Заколола! Убийца! Душегубка! Ненавижу тебя! – закричала она.
Не помня себя от ярости и горя, она швырнула в Зиллу тем, что оказалось в руке. Но Зилла без всяких затруднений поймала глиняную чашку и бросила ее об пол. Чашка разлетелась на дюжину осколков, а наполнявшая ее пустота выплеснулась – прямо на юбки и ноги Зиллы. Да, пустая чашка оказалась отнюдь не пустой, а, так сказать, наполненной пустотой, и пустоты в ней поместилось немало.
Озма спрятала лицо в ладонях. Видеть довольную мину матери было просто невыносимо.
– О, взгляни! – воскликнула леди Фраликс, но тут же умерила тон, заговорила мягче. – Взгляни, что ты сделала, Озма. Взгляни, как она прекрасна.
Озма взглянула на мать в щелку меж пальцев. Волосы Зиллы рассыпались по плечам. Она и вправду стала такой красивой, что трудно было смотреть на нее прямо. Вымокшее в пустоте, в небытии, скромное серое платье прислуги сверкало, словно сотканное из серебра.
– О-о, – выдохнула Зилла. – О-о!
Пальцы Озмы сами собой сжались в кулаки. Уткнувшись взглядом в пол, она вспоминала констебля из Абаля. Как он обещал любить ее и вовеки хранить ей верность. Как он погиб в приемной абальского дома Зиллы. С каким изумлением на лице умирал. Как его духу пришлось что есть сил цепляться за Зиллину ленту, чтобы не унесло сквозняком…
– Озма, – заговорила Зилла, чихнув раз-другой. – Озма, взгляни на меня. Когда-то я позабыла, кто я, и перестала быть собой, но теперь я – снова я. Благодаря тебе, Озма. Ты принесла мне именно то, что нужно. Все это время я спала, а ты меня разбудила! Озма!
Голос матери звенел от счастья.
Озма не подняла взгляда. Из глаз ее покатились слезы. Коридор сиял, будто кто-то зажег в нем целую тысячу свечей, горящих холодным серебристым огнем.
– Озма. Моя маленькая Принцесса Обезьян, – позвала Зилла. – Взгляни же на меня, доченька.
Но Озма смотрела в пол. Горящей щеки коснулись прохладные пальцы Зиллы. Кто-то рядом вздохнул. Откуда-то издали донесся звон колокола. Холодный серебристый свет угас.
– Она ушла, упрямая ты девчонка, – сказала леди Фраликс. – Что ж, пожалуй, оно и к лучшему. Задержись она подольше, дом, чего доброго мог бы рухнуть нам на головы.
– Что? Куда она ушла? Почему не взяла меня с собой? Что я с ней такого сделала? – спросила Озма, утирая глаза.
Там, где минуту назад стояла Зилла, остались только черепки глиняной чашки. Леди Фраликс с трудом наклонилась и принялась подбирать их, будто величайшие драгоценности. Собрав все до одного, она завернула черепки в носовой платок и спрятала их в карман, а покончив с этим, протянула Озме руку и помогла ей подняться.
– Она ушла домой, – сказала леди Фраликс. – Вспомнила, кто она есть, и ушла.
– Кем же она была? Что значит это «кто она есть»? Почему мне никто никогда ничего не объясняет? – возмутилась Озма. Грудь ее защемило от ярости, горя и непостижимого страха. – Может, я слишком глупа, чтобы понять? Может, я – дитя неразумное?
– Твоя мать – богиня, – ответила леди Фраликс. – Я поняла это в тот же миг, как она явилась ко мне проситься на должность экономки. Пришлось смириться с постоянным мытьем полов, подметанием, чисткой ковров и так далее, и я, сказать по чести, рада, что все это кончилось. Знать, что под твоей крышей выбивает половики, готовит ужины, утюжит платья самая настоящая богиня, это нешуточное испытание для нервов!
Озме отчаянно захотелось швырнуть и разбить еще что-нибудь. Или затопать ногами, пока пол не треснет и этот дом не провалится в тартарары.
– Зилла – никакая не богиня, – сказала она. – Зилла – моя мать.
– Да, – подтвердила леди Фраликс. – Твоя мать – богиня.
– Моя мать – обманщица, воровка и душегубка, – буркнула Озма.
– Да, и это тоже, – согласилась леди Фраликс. – И даже хуже того. Из богов добропорядочные граждане не выходят. Им быстро становится скучно. А когда богам скучно, они так жестоки… Чем больше зла она творила, тем вернее забывала, кто она. Подумать только: бог мертвых в образе женщины промышляет обычным знахарством да шарлатанством, таскает за собой духов на привязи, шантажирует богатеньких дур, учит дочь вскрывать замки и жульничать в карты…
– Зилла – бог мертвых? – ахнула Озма, дрожа всем телом. Пол под ногами был холоден, как лед, утренний воздух казался куда холоднее, чем ночью. – Это же просто смешно! Только из-за способности видеть духов… Духов и вы можете видеть, и я. Это ничего не значит. Зилла их даже не любила. Никогда не обходилась с ними по-доброму, даже в Абале.
– Конечно же, не любила, – хмыкнула леди Фраликс. – Одним своим видом они напоминали о том, что ей надлежит делать. О долге. А в чем состоит этот долг, вспомнить она не могла.
Окинув Озму взглядом, леди Фраликс принялась растирать ее плечи.
– Ты совсем продрогла, дитя мое. Давай-ка найдем тебе плед да какие-нибудь тапочки.
– Никакое я не дитя, – проворчала Озма.
– И верно, – согласилась леди Фраликс. – Я вижу, ты уже совсем взрослая девушка. Причем весьма рассудительная. Вот. Взгляни-ка, что я для тебя припасла.
С этими словами она вынула из кармана абальского констебля.
– Ты принесла то, что мне нужно? – спросил констебль.
Озма неуверенно взглянула на леди Фраликс.
– Плод, что ты сорвала с деревца, – пояснила та. – Я вижу, он созрел, но не для меня. Ну что ж, видно, это неспроста. Отдашь его мне – с радостью съем. Но, по-моему, ты должна отдать этот плод ему.
– А что в этом плоде особенного? – спросила Озма.
– Мне он вернул бы молодость, – пояснила леди Фраликс. – И, наверное, я была бы просто счастлива. Он возвращает жизнь. Не знаю, много ли пользы он принесет любому другому духу, но твой – дух только наполовину. Да. Пожалуй, ты должна отдать плод ему.
– Зачем? – спросила Озма. – Что от этого случится?
– Ты кормила его собственной кровью, – сказала леди Фраликс. – В твоей крови много силы, ведь в твоих жилах течет кровь богини. Она-то и сделала твоего констебля таким очаровательным, таким необычным. Таким живым. Благодаря тебе его не унесло слишком далеко от жизни. Отдай плод ему.
– Дай же, дай! – взмолился констебль. – Всего один кусочек. Всего одну крошечку этой восхитительно вкусной штучки!
Озма взяла у леди Фраликс дух констебля, отвязала его от Зиллиной ленты, вручила ему сорванный с деревца плод и опустила констебля на пол.
– О да, – с легкой завистью вздохнула леди Фраликс, глядя, как констебль, по уши перепачкавшись соком, впился зубами в плод. – Я так ждала, когда же он созреет… Что ж, надеюсь, твой констебль оценит его.
Констебль оценил, да еще как! Он поедал плод, словно умирал от голода. Лицо его вновь зарумянилось. Вскоре он сделался куда выше Озмы с леди Фраликс и, может быть, не таким красавцем, каким был в виде духа, но в остальном так и остался прежним – тем самым констеблем, которого Озма уже который месяц таскала в кармане. Он неуверенно ощупал горло, как будто вспоминая собственную смерть, и опустил руку. «Чудеса, – подумала Озма. – Как легко можно одолеть смерть! Словно она – всего лишь обман, еще одно мошенничество Зиллы!»