ула. На крики также никто не явился. Оставалось одно: выбираться в окно, в сад при особняке. Поднявшись на кресло, он перелез через подоконник, порвал о задвижку рубашку и неуклюже рухнул на вымощенную камнем дорожку внизу.
Сад оказался весьма необычен. Не сад, а какая-то затейливая головоломка, столь же прекрасная, сколь и обескураживающая. Вокруг клубился утренний туман, и видел Жак лишь шагов на десять вперед. Розы. Повсюду белые розы. Будь среди них хоть толика розовых или красных, он мог бы отличить один перекресток от другого. Жак принялся считать шаги, пытаясь составить в уме нечто наподобие карты, но извилистые тропинки совершенно смешались, спутались в голове.
Вот перед ним арчатый проем, увитый шипастыми стеблями, а там, по ту сторону – ступени, ведущие вниз. Вперед! Вот только путь у́же, чем кажется, и…
– Nom de nom![138]
Жак вскинул правую руку ко рту, чувствуя вкус крови там, где роза оставила свой поцелуй.
Их, общим счетом, тринадцать. Вот бедолаги! Навсегда заперты здесь, в безлюдном, сером каменном дворике, среди серых каменных стен. Вот юный пройдоха стоит, привалившись к колонне. Вот маленький попрошайка сидит в тени орехового дерева. Вот два джентльмена – нос к носу, шляпы подняты в нескончаемом приветствии. И каждая статуя стоит (или сидит, или полулежит), подняв руку, показывая, куда идти. Это было бы очень кстати, если бы не тот факт, что все они указывают в разные стороны. А дверей в стенах дворика столько же, сколько статуй внутри.
Спустился Жак вниз, в толпу статуй, вгляделся в испятнанные мхом лица: нет ли какой подсказки? Внимание его привлекла статуя, изображающая высокого, узколицего человека, уставившегося сквозь очки в раскрытую книгу. Надо же, вылитый мсье Брюмо[139], хозяин дома, строитель лабиринтов!
Маркиза Жака о причудах Брюмо предупреждала так:
– Он эксцентричен, но не экстравагантен, холоден, однако хитер, и неизменно непостоянен. Возможно, ему удастся сломить твой дух.
Тут она улыбнулась, и Жак понял: визит к строителю лабиринтов – всего лишь крупица мук, уготованных для него маркизой.
Когда Жак вошел в хозяйский кабинет в самом сердце насквозь продуваемого сквозняками особняка, хозяин даже не поднял взгляда от хитроумного чертежа, над коим увлеченно трудился.
– Раненько вы, – проворчал он.
– Я всегда прихожу рано, – с поклоном отвечал Жак, – ибо интересы маркизы не терпят отлагательств.
– Тогда прекратите тратить время зря и говорите, что нужно от меня вашей маркизе. Ее письмо – эталонный образчик туманности.
Что было нужно маркизе? Конечно же, лабиринт. Лабиринт, обширнее и смертоноснее коего еще не видывал свет. И спроектировать такое по силам было только одному Брюмо.
Однако Брюмо отказался.
– Маркиза вам щедро заплатит, – напомнил Жак.
Действительно, маркиза прислала с ним кошелек, туго набитый серебром, и это был только аванс.
– Не завидую вашей должности, – сказал строитель лабиринтов, не обратив на его слова ровно никакого внимания. – Маркиза будет весьма недовольна, узнав, что один из самых доверенных ее слуг, вооруженный несметными сокровищами и медоточивым языком, не смог поколебать какого-то упрямого вздорного старикашку. Или она изволила аттестовать меня еще резче?
Жак не нашелся с ответом и почел за лучшее промолчать.
– Заночуете у меня, – продолжал Брюмо. – Поздний час и надвигающаяся гроза в данном вопросе нам выбора не оставляют. Завтра мне предстоят дела, и на закате солнца я должен покинуть поместье. Явитесь ко мне до отъезда – и я пойму, что вы не отступились от своей безнадежной затеи. К тому времени я могу переменить решение, но, вероятнее всего, выставлю вас за порог. Самым унизительным образом.
Теперь Жак понял: все это – испытание. Выберись он отсюда до заката, до отъезда Брюмо, и маркиза получит свой лабиринт. А если не удастся? Об этом не хотелось даже думать – особенно здесь, в одиночестве, среди человеческих фигур из холодного камня.
Нет, в дверь, на которую указывает статуя Брюмо, он не пойдет: его подсказкам доверять нельзя. Кому же тогда довериться? Суровому архиепископу, что словно бы вот-вот решительно шагнет в свою дверь? Или же выбрать ту, которую предпочитает худенькая девочка с коротко остриженными волосами?
Центр дворика занимали огромные солнечные часы. Остроконечная тень их стрелки-гномона приближалась к девяти. Пожалуй, мешкать с выбором не стоило.
Вот статуя юной девушки. Стоит особняком от остальных, руки пусты. Ни единого намека на личность и род занятий. О чем думает, что чувствует – бог весть. В облике – ничего примечательного, кроме улыбки на губах, печальной и даже чуточку неуверенной… Да это же Ариенна, дочь маркизы!
Видел ли ее скульптор воочию? Может, она даже позировала ему – ведь сходство передано в точности, вплоть до крошечной морщинки на вечно задумчивом челе? Она об этом ни разу не упоминала. Однако у дочери маркизы, без сомнения, имеются секреты – даже от него, от Жака.
Выходит, вот она, нужная дверь!
Жак распахнул ее и шагнул за порог.
Ноги… Как же болят ноги! Сначала целый день в седле, верхом, сквозь болота, в пути к Шато Брюмо, а теперь эта инфернальная головоломка! Только взберешься наверх – изволь спускаться вниз. А там, внизу, конечно же, тупик – ступай наверх снова…
В том месте, где лестниц вниз не нашлось, журчал прохладный фонтан. Из подернутой рябью чаши лакал воду маленький песик – белый, в абрикосовых пятнах. Насторожив уши, он поднял на Жака взгляд. Вот это глазищи! Моргнет – услышишь, как хлопают!
– Итак, – сказал Жак, обращаясь к псу, – куда же дальше?
Пес моргнул.
– Да твоя помощь обещает быть просто бесценной, не так ли?
Пес моргнул дважды.
Жак зачерпнул горстью воды из фонтана, напился, сполоснул лицо. Пес наблюдал за ним.
Ариенна часто рассказывала ему сказки – точь-в-точь как этот лабиринт: повествование петляет, ветвится, внезапно обращается вспять. По вечерам, пробравшись потайным ходом в покои Ариенны, он ложился на край ее кровати, а она, сидя на подушках, расчесывая длинные черные волосы, начинала рассказ. И всякий раз в переломный момент заставляла его гадать, как повернется дело дальше.
И всякий раз Жак думал: быть может, окажись его выбор верным, она придвинется ближе? Но угодить Ариенне никак не удавалось, и вскоре он вовсе отказался строить догадки.
– Так что же, – спросил он, – отвезет ли рыцарь золото королю? Или пожертвует им, чтобы спасти даму от князя-людоеда?
– А ты что думаешь? Как он, по-твоему, поступит?
– Это же твоя сказка. Какая разница, что думаю я!
– Тогда можешь покинуть мою спальню, – сказала она. И весь следующий день с ним не разговаривала, даже когда мать не видит.
Да, это место было точно таким же, как сказки Ариенны – столь же головоломным. Однако с другим лабиринтом – с тем, что построит маркиза, если добьется своего – ему не сравниться. Этот новый, небывалый лабиринт станет земным воплощением ее мстительности, не знающим ни прощения, ни пощады.
Выбрав лестницу, по которой он, кажется, еще не поднимался, Жак двинулся наверх. Песик последовал за ним, изо всех сил стараясь не отставать.
Если прочие лабиринты являли собою загадки, то этот казался просто-напросто шуткой.
Дорожки – явно утоптанные множеством ног – прилегали одна к другой, точно кольца на срезе поваленного дерева. Но разделяли-то их всего-навсего оградки из круглых белых камней не выше Жакова сапога! Возможно, они могли бы послужить серьезным препятствием для крысы, однако Жак мог свободно пройти прямо к выходу по ту сторону зала.
Он оглянулся назад – туда, откуда пришел. Особняк строителя лабиринтов угнездился в низине меж двух древних ив. Самой заметной его чертой, самой яркой приметой была высокая круглая башня, венчавшая восточное крыло. И здесь, в лабиринте, куда ни пойди, Жак отовсюду мог видеть ее верхнее окно. Что, если Брюмо сидит там, наверху, следит в телескоп за каждым его шагом да посмеивается втихомолку?
На всякий случай Жак решил не переступать границ и двинулся по дорожке. Сотня шагов в одну сторону, поворот, еще сотня обратно – и все ради того, чтоб оказаться в одном шаге от того места, с которого начал! Должно быть, пес счел его повредившимся в уме, однако безропотно шел следом.
До выхода Жак добрался только через час с лишком. Здесь его ждал столб, а на столбе – доска с надписью: «Ну и дурак».
Обнюхав основание столба, пес задрал над ним лапу. Жак оглянулся на башню. «Ничего, мсье лабиринженер, – подумал он, – я тебя еще одолею».
С этой мыслью он распустил пояс, повернулся к башне спиной и последовал примеру своего четвероногого спутника.
Вода меж высоких гранитных стен черна, глубока. Пес сидит на носу, а Жак гребет и распевает:
– Песик, песик, поплывешь ли за море со мною?
В том новом лабиринте, в лабиринте маркизы, эти каналы будут кишеть ядовитыми змеями. А стены поверху ощетинятся острыми шипами. Как Жак боялся его, этого места, быть может, становившегося еще ужаснее оттого, что пока оно – всего лишь призрак, всего лишь игра ума! Когда он заколебался, услышав о поручении маркизы, та попросту сунула кошелек ему в руки.
– Ты сделаешь это для меня, – сказала она. – А не сумеешь – велю затравить собаками, как паршивого пса. Большего ты не заслуживаешь.
Весло в руках – словно свинцом налилось. Как будто темные воды хотят утащить в глубину и его, и самого Жака…
– Ты будешь служить матери всю свою жизнь? – спросила его Ариенна.
Случилось это вечером накануне того, как маркиза застала их вместе, заглянув в спальню дочери через потайной ход, о котором не знал даже Жак.