— Нет, нет, и не думай. Тебе еще нельзя выходить из дома.
— Пойду скажу Юмико! — поднялась Иоко.
— Подожди минутку... Стоит ли говорить?
— Не беспокойтесь, мама!
— Не слишком ли это внезапно?
Иоко посмеялась над чрезмерной осторожностью матери. В какой бы форме ни сообщить Юмико о возвращении Кунио, эта весть, несомненно, будет для нее неожиданной. Иоко положила открытку за пазуху кимоно, бросила взгляд на спящего ребенка и, неслышно ступая, вошла в комнату больной.
Юмико не спала. Она лежала на спине, следя глазами за белыми клубами пара, вырывавшимися у нее изо рта при каждом выдохе. Взгляд у нее был отсутствующий, бездумный. Она лежала так тихо и неподвижно, что казалось, будто жизнь уже наполовину ее покинула. Исхудалые щеки девушки побледнели, на восковом лице странным контрастом выделялись ярко-красные губы.
Увидев входящую Иоко, она не пошевелилась, только глаза ее обратились к сестре. Прошло всего двадцать дней с тех пор, как Иоко стала матерью, но вся ее фигура преобразилась, стала удивительно женственной и округлой, даже кимоно сидело на ней совсем по-другому; от нее так и веяло материнством. Какая-то совершенно особая жизненная сила, казалось, переполняет все ее существо.
Иоко не успела еще промолвить ни слова, как больная инстинктивно насторожилась.
— Что-нибудь случилось?
— Да. Угадай!
— Не знаю.
Иоко приложила обе руки к груди.
— Ну, как ты думаешь, что я тебе принесла?
Лицо Юмико дрогнуло, в нем появилось едва уловимое напряжение.
— Письмо?
Весело улыбаясь, Иоко кивнула.
— Неужели он вернулся?..— одними губами прошептала Юмико.
Потом она медленно, иероглиф за иероглифом, прочитала открытку Кунио Асидзава, точно пыталась разглядеть в этих стандартных, ничего не говорящих сердцу словах тайну, скрытую в душе любимого человека. Открытка была адресована отцу. Какая догадка мелькнула в сознании больной? Этого Иоко так и не поняла.
— Значит, он жив...— медленно проговорила Юмико, вертя открытку тонкими, исхудалыми пальчиками.
— Твои молитвы дошли до бога...— ответила Иоко старой традиционной поговоркой. Это был самый подходящий ответ в данном случае.— Теперь ты тоже должна поскорее выздоравливать... слышишь, Юми?
Младшая сестра улыбнулась и кротко кивнула, как послушный ребенок. Слишком уж покорно она согласилась,— не чувствовалось в этом согласии никакой душевной энергии, никакого желания бороться с болезнью. Что-то безнадежное сквозило в выражении ее лица; казалось, девушка готова покорно склонить голову перед любым жизненным испытанием — в том числе и перед болезнью. Известие о возвращении Кунио не вызвало у Юмико приступа бурной радости, как опасалась госпожа Сакико.
— Он, наверное, скоро придет к нам. То-то радость будет! Так что ожидай гостя, Юми!
— Ты думаешь?..
— Конечно! Если бы я могла, я сама пошла бы к Асидзава, но мне еще нельзя выходить, так что придется ограничиться письменным поздравлением.
Больная закрыла глаза и, прикрыв лицо одеялом, некоторое время о чем-то размышляла, потом вдруг неожиданно отчетливо и твердо произнесла:
— Пусть не приходит... Так будет лучше.
Иоко мгновенно поняла смысл этих слов. От жалости к сестре она некоторое время не в состоянии была произнести ни слова. Очевидно, эта короткая открытка о многом сказала Юмико. Расставшаяся со всеми мечтами сестренка, как видно, уже не обладала ни физическими, ни душевными силами, чтобы вернуть и удержать любовь, ускользающую из рук. Человек, которого она так самозабвенно ждала, наконец-то вернулся, но Юмико уже ясно, какой бесплодной и напрасной будет их встреча. Больше того, эта встреча, возможно, станет началом окончательной и бесповоротной разлуки. Кто знает, может быть Юмико была бы более счастлива, оставаясь в неведении. По крайней мере она сохранила бы радость своей безответной, неразделенной любви...
Однако в тот же день, вечером, Кунио Асидзава сам явился с визитом. Слышно было, как он подошел к дому, бесцеремонно стуча каблуками по камням садовой дорожки, с силой распахнул дверь и так громко произнес: «Добрый вечер!»,— что голос его разнесся по всему дому. Госпожа Сакико почти бегом бросилась в прихожую.
— Здравствуйте! Вот и я! Давно нам не приходилось встречаться. Вернулся всего несколько дней назад. Явился навестить вас...— сказал он, все еще по-военному отчеканивая слова.
Попросив его обождать в приемной для больных, госпожа Сакико вернулась в столовую.
— Отец, Кунио-сан пришел! Ах, беда...
— Что таксе?;-. Отчего же беда?
— Да ведь Юмико... Не повредит ли ей такое волне- ние?
—- Что же делать... Ведь он гость...— шепотом ответил профессор, словно уклоняясь от всякой ответственности.
Иоко пошла к Юмико привести больную в порядок.
— Кунио-сан пришел!
Юмико уже знала. Она слышала его голос.
— Но ведь мне нельзя вставать, да? — хмуря брови, спросила она.
— Нельзя, конечно. Тебе нужен покой...
— Иоко, дай мне твою пудру... И гребень...
Иоко поспешно принесла из своей комнаты гребень, поправила прическу Юмико и надела ей на волосы сетку. Тем временем Юмико, не поднимая головы с подушки, повернулась на бок и торопливо открыла пудреницу., В этот момент старшая сестра почти завидовала младшей. Подумать только, тяжело больная, ' прикованная к постели женщина все-таки пытается прихорашиваться для встречи с любимым. Было что-то столь неприкрыто женское в этих лихорадочных откровенных приготовлениях, что Иоко невольно захотелось отвести глаза.
Все происходило точь-в-точь как в спектакле, когда декорации полностью установлены, точно определено место для каждого из артистов и после этого поднимается занавес. Оправили постель Юмико, убрали мусор возле жаровни и ящики с углем, разложили подушки для сиденья и наконец, когда кое-как улегся переполох, гостя пригласили войти.
Не успел Кунио перешагнуть порог, как обратился к Иоко:
— А-а, Иоко, здравствуйте! Вот я и вернулся... Рад видеть вас в добром здоровье! — все это он проговорил громко, не садясь, прямо с порога. Растерявшись от столь неожиданного приветствия, Иоко тоже упустила момент, чтобы опуститься на циновку и поклониться, как того требовали приличия.
— В самом деле, какое счастье, что ты вернулся здоровый и невредимый!—тоже стоя, ответила она. Этот юноша так вырос, что смотреть на него приходилось теперь снизу вверх, огрубел и, как видно, совсем отвык от правил вежливости.
Профессор Кодама и госпожа Кодама — все собрались в комнате больной. Юмико, лежа в постели, внимательно смотрела на рослого, энергичного Кунио, здоровавшегося с отцом и матерью. Затем он обернулся к ней.
— Заболела? Эх ты, слабосильная! Я вот добрую сотню раз бывал на волосок от смерти, а ничего мне не делается! Посмотри-ка! — он вытянул изуродованную левую руку, на которой осталось только два пальца. Никто не промолвил ни слова. Кунио достал из кармана пачку сигарет, не спеша закурил и улыбнулся, глядя на Юмико.— Что, испугалась? «Раненый воин...» На словах это звучит превосходно, но теперь, когда война кончилась, пожалуй уже не модно. Одним словом, вернулся калекой... Как бишь нас учили в начальной школе? «Телом своим, каждым своим волоском обязаны мы драгоценным нашим родителям...» Выходит, что, вернувшись инвалидом, я вроде бы нарушил заповедь сыновнего долга... Ну как, по сердцу тебе калека? Наверное, противно глядеть? Мне самому и то противно,— он засмеялся.'— Два пальца уцелели, но толку мало — ничего не могу держать левой рукой. Вот и сегодня за завтраком уронил чашку. Отец скорчил кислую мину...
— Как поживает отец и госпожа Асидзава? В последнее время я совсем их не навещала, никак не могла выбраться..,—вставила Иоко, стараясь перевести разговор на другую тему.
— Ничего, здоровы.
— Представляю себе, как они счастливы,—сказала госпожа Сакико, слегка пододвинувшись вперед. Потерявшая на войне обоих сыновей, она завидовала матери Кунио-.
— Да как сказать... Когда в дом возвращается такой беспокойный субъект вроде меня, радоваться тут особенно нечему.
— Что ты, Кунио, зачем ты так говоришь... Ты стал какой-то странный...
— Да что уж, Йоко, поверьте, я все понимаю отлично! Ничего я не странный. Просто говорю откровенно, что думаю, вот и все. Я ведь вижу, какими глазами на меня смотрят,— да, да, все, и по дороге, в поезде, и здесь, в Токио. Как это поется в детской песенке? «И сегодня ходим в школу мы по милости солдат!..» Ну, а с того момента, как воина кончилась, все пошло по-другому — теперь военных считают злодеями. По крайней мере офицеров... Ведь, по общему мнению, это они втянули Японию в бессмысленную войну, причинили страдания всему народу и погубили страну. Мне это отлично известно! Я не спорю, все совершенно правильно. Я и сам считаю всех военных преступниками. Потому что они действительно преступники!.. Оттого я и говорю, что родителям нечего особенно радоваться, когда сын — один из этих злодеев-—возвращается в дом. Скоро, говорят, начнется суд международного военного трибунала, будут судить военных преступников во главе с Тодзё. Что ж, поделом! Всех нужно приговорить к смертной казни! Но только позвольте спросить, где те люди, которые еще вчера называли военных защитниками родины и орали «Банд-зай!», провожая солдат на фронт? А теперь те же самые люди называют военных предателями государства и еще не знаю какими бранными кличками. Здорово получается! А ведь по существу именно военные оказались обманутыми!
— Ах нет, Кунио, ты очень неправильно все это понимаешь. Конечно, в армии встречалось, наверное, немало плохих людей, но рядовые военные и солдаты... Мы и сейчас думаем о них с состраданием. Ведь Тайскэ тоже служил в солдатах.
— Понимаю, все понимаю, Иоко. Вы женщина добрая и поэтому жалеете меня. Спасибо... Но я не нуждаюсь ни в чьем сочувствии. Пренеприятная это штука, жалость. Однако ваша сестра, ручаюсь, не захочет теперь пойти за меня замуж.
— Нет, захочет.