три легких танка. Перед началом учений командир роты произнес краткое наставление: «В скором времени нам предстоит помериться силами с хорошо вооруженным противником на южных фронтах. Там, на юге, много джунглей. Сегодняшние и завтрашние учения имеют своей задачей научиться действовать против танков противника, а также вести бой в условиях джунглей, в особенности ночью».
Учения начались. Настоящий противник существует только в воображении. Все это ползание, перебежки и маскировка в кустарнике совершенно бессмысленны. Тайскэ Асидзава вспомнил сонет своего «боевого друга» Уруки. Да что и говорить, это же самый настоящий спектакль... Где-то вдали грохочет тяжелая артиллерия, по холмам, то исчезая, то появляясь, ползают танки. Вдруг танки появляются на вершине холма и бьют прямой наводкой из пулеметов по цепям пехоты.В прорезях брони мелькает красное ромбовидное пламя — раз, другой, третий; внезапно, резко повернувшись, танки скрываются за холмом. Каждый раз, когда вспыхивает красное пламя, Тайскэ невольно втягивает голову в плечи, хотя и знает, что поражений не будет... Не хочется умирать.
Унтер-офицер Хиросэ, ведя за собой свое отделение, действует с привычным хладнокровием. Когда танки обстреливают солдат, он с улыбкой оглядывается на подчиненных:
— Эй, берегись, не то пас сейчас уничтожат! — кричит он и, увлекая солдат за собой, бросается бегом в сосновую рощу. В казармах это был свирепый начальник, но здесь, на учениях, с ним было как-то спокойней. В нем чувствовалась непоколебимая уверенность в себе и сознание своей силы. Эта необычайная самоуверенность как будто отгораживала его от окружающих,— с Хиросэ было бы трудно сойтись поближе. Казалось, у этого человека холодное, каменное сердце.
Учения продолжались всю ночь. Уже занимался рассвет, и месяц склонился к западу, когда батальон, преследуя условного противника, прошел около десяти километров на запад и приблизился к пику Дзюрибоку, между вершинами Фудзи и Аситака. Здесь снова объявили короткий привал. Солдаты лежали прямо на земле, подстелив .охапки травы, сверкавшей белым инеем. Затем снова, продираясь сквозь заросли, учились ведению внезапных операций, организации разведки, налаживанию связи, тактике молниеносной атаки. После этого дали час на завтрак. Солдаты как подкошенные повалились на мерзлую, покрытую инеем землю и уснули. Потом снова продолжались учения.
На обширном плато имелось множество ориентиров.
Пока батальон проделывал марш от одинокой криптомерии у деревни Инномура до пяти сосен близ военного городка Такигахара, наступила вторая ночь. Отсюда началась последняя атака. Объектом служила небольшая возвышенность, на которой виднелся высокий шест со знаменем,— на том месте, где в прошлые годы, во время больших учений, однажды останавливался император.
Танки противника ползали прямо перед глазами по черным холмам, озаренным слабым светом луны. Иногда они выплевывали ярко-алый огонь и скрывались за холмами. После вспышек глаза на некоторое время слепли, тьма казалась еще непрогляднее.
Солдаты батальона бежали и стреляли, стреляли и бежали под прикрытием огня станкового пулемета. Облака стремительно неслись по небу, то скрывая, то вновь приоткрывая сиявший зимним холодом серп луны, свет и тень быстро перемещались по земле. Ночь на плато наполнилась шумом, треском винтовочных выстрелов. Тайскэ Асидзава что было мочи бежал вперед по простреливавшейся противником зоне. Относиться к этим учениям как к театральному представлению он уже не мог — для этого он слишком устал. Все его физические и душевные силы уходили на то, чтобы не отстать от других. Тело горело, он обливался потом, одежда порвалась о колючки. Длинная цепь огня уходила вправо и влево от него, через холмы и заросли кустарника, через ложбины и сосновые рощи; то здесь, то там, как блуждающие огни, вспыхивали ружейные выстрелы. Непрерывно грохотали залпы орудий, тяжелым эхом отдаваясь под облаками, оглушая и притупляя слух. По временам доносились обрывки далеких выкриков команды:
— Второй взвод — вперед!
И, откликаясь на эту команду, тотчас же раздался голос унтер-офицера Хиросэ:
— Первое отделение — вперед!
Тайскэ ринулся вперед, сжимая в руке винтовку. Трава, доходившая до пояса, цеплялась за ноги. Он все бежал, бежал без оглядки и, зацепившись ногой за пень, оступился и упал в какую-то яму. На четвереньках выбрался из нее и, не поднимаясь, ползком взобрался на холм. Танки стреляли прямо над головой. Откуда-то справа отвечал огнем ручной пулемет.
— Второй взвод — вперед!
Где он бежит, куда — этого Тайскэ уже совершенно не соображал. Некогда было даже напиться воды из фляги. Во рту пересохло, на зубах скрипел песок. Он бежал, спотыкался, падал и снова бежал. В голове не осталось ни одной мысли, он уже окончательно потерял способность думать о чем-либо постороннем.
Последний бросок был совершен на расстоянии около трехсот метров, и тут прозвучал горн, возвестивший окончание учений. Услышав гори, солдаты повалились
на землю и,' бросив винтовки с примкнутыми штыками, тяжело переводили дыхание. Ощупью находили фляги и, захлебываясь, пили всю воду до дна. За рваными тучами плыл полумесяц, покрытая снегами вершина Фудзи сверкала белым льдистым сиянием.
Человек, лежавший неподалеку от Тайскэ, подняв голову, спросил:
— Асидзава! Ты?
— Да.
— Ну, как ты? — человек приподнялся и сел, скрестив ноги. Это был Уруки.— Все в порядке?
— В порядке.
— Здорово позабавились, правда? — Уруки рассмеялся коротким ироническим смехом.
Приказ «Второй взвод — становись!» прозвучал неожиданно уныло во внезапно наступившем безмолвии ночи. На холме выросла большая темная тень унтер-офицера Хиросэ.
— Первое отделение — ко мне!
Тайскэ с трудом поднялся на дрожащих от усталости ногах. Пот быстро остывал, и только теперь Тайскэ заметил, каким холодом веет ледяной зимний ветер. Опираясь на винтовки с примкнутыми штыками, солдаты отделения построились перед Хиросэ. С самого утра никто ничего не ел. Но, хотя желудки у всех были пусты, есть не хотелось. Тайскэ с трудом держался на ногах, едва не падая от усталости. В темноте там и сям на холмах слышались перекличка и слова команды. В коротких паузах беззвучно клубился в свете луны белый пар тяжелого дыхания солдат.
Командир батальона поднялся на холм, где стоял шест с флагом, и начал разбор маневров. В казенных, стандартных выражениях он хвалил отличившихся. Его никто не слушал. Всем хотелось как можно скорее добраться до бараков и заснуть. До военного городка в Итадзума было около километра.
Наконец разбор кончился; только теперь учения считались полностью законченными. И офицеры и солдаты устало перевели дыхание. В темноте послышалось бренчание снимаемый с винтовок штыков. Танки, тяжело грохоча моторами, ушли. На обширном плато у подножья Фудзи, по которому со вчерашнего дня, на протяжении двух суток бегали, ползали и суетились люди, вновь воцарилась прежняя тишина. Далеко вокруг простиралась безмолвная пустыня, озаренная призрачным светом луны. Тайскэ снял с винтовки штык, перевернул его и хотел вложить в ножны. Ножен не было. Он ощупал пояс рукой — тонкий кожаный ремешок, на котором были подвешены ножны, порвался; очевидно, он где-то их обронил.
— Уруки, беда...
— Что еще стряслось?
— Я потерял ножны! .
— О черт! Болван! Лез из кожи вон, вот и нарвался! Беда с тобой! Ну что ж, придется тебе повиниться!
Они разговаривали шепотом, но звук их голосов долетел до ушей Хиросэ. Он подошел на несколько шагов ближе к строю.
— В чем дело? Что там такое?
Ни Тайскэ, ни Уруки не отвечали. Тайскэ внутренне содрогнулся. Нотерн пожен не могла кончиться добром.
— Кто сейчас болтал?
— Я, Уруки.
— В чем дело?
Тайскэ сделал шаг вперед.
— Я потерял ножны от штыка.
Что-о? — сказал унтер, и в голосе его послышались зловещие нотки.— Кто это? Асидзава, ты?
— Так точно, Асидзава.
— Так что ж, по-твоему, потерял и ладно, а? Ты от кого получил этот штык?
Тайскэ молчал.
— От кого штык получил, я спрашиваю?
— Пожалован его величеством императором.
— Так, по-твоему, можно его терять, а?
— Никак нет. Когда рассветет, я отыщу ножны.
— Что? Когда рассветет? А до тех пор, значит, пусть себе валяются где попало, так? — Удары кулака, от которых у Тайскэ потемнело в глазах, посыпались на него справа и слева. Тайскэ зашатался, с трудом удержавшись на ногах.
Я отыщу! — с отчаянием закричал он.
Хиросэ опять грозно надвинулся на него.
— Я отыщу! — еще раз выкрикнул Тайскэ, отшатнувшись. Потом выбежал из шеренги и, как будто спасаясь от погони, опрометью кинулся вниз по склону, сжимая в руке винтовку. Перед ним на много километров расстилалось окутанное ночным мраком плато, безлюдное и безмолвное, дышавшее затаенной враждебностью.
Первая рота двинулась вперед. Слыша тяжелую поступь возвращавшихся в бараки солдат, Тайскэ один уходил все дальше и дальше, бесцельно блуждая по окутанной ночным мраком равнине.
Попытка отыскать ножны в темноте, на заросшей густым кустарником и травой равнине, была безнадежной. За день Тайскэ прошел и прополз более десяти километров. Невозможно было запомнить, где он бежал в разгар учений. Но все-таки ножцы надо было найти. Ведь оружие было «пожаловано солдатам его величеством императором»!
Шаги марширующей колонны постепенно удалялись и наконец совсем замерли в отдалении. Тайскэ оглянулся по сторонам—далеко впереди мерцали редкие огоньки селений. Они слабо мигали на краю овеваемой ветром равнины. Кругом не было слышно ни звука. Только вулканический гравий, шурша, осыпался под башмаками. Волоча за собой винтовку, Тайскэ бесцельно брел по холмам и ложбинам. По щекам его текли слезы, застывая на ледяном ветру.
Направо чернела темная стена леса. Длинной лентой протянулась дорога, ведущая в Магаэси и Таробо; конец ее затерялся во мраке ночи. Внезапно опустился густой туман. Потом налетел холодный ветер, и туман, как волнуемый ураганом поток, проплыл дальше. Когда опять прояснилось, Тайскэ увидел на земле свою тень, отбрасываемую слабым лунным сиянием. Он испытывал невыразимое чувство одиночества. Теперь, когда он остался совсем один, всеми отверженный, ему страстно хотелось жить, он цеплялся за жизнь.