— Вчера я окончательно рассорился с отцом. Из-за тебя... Отец говорит, что не позволит нам обручиться, пока я не вернусь с войны. Но ведь это абсурд! Мне не нужны все эти формальности — помолвки, свадьбы и вся эта ерунда... Если только ты решилась, я уеду спокойным. Но ты должна дать мне ответ, ты должна доказать, что действительно меня любишь. Я больше не полагаюсь на родителей. Я сам добьюсь всего в жизни. Я сам отвечаю за свои поступки, Юмико-сан...
Волновавшие его чувства изливались в страстных словах, а слова, в свою очередь, еще больше распаляли страсть. Он снова притянул к себе Юмико и, сжав ее руки, крепко обхватил за плечи. Юмико, с закрытыми глазами, по дыша, изо всех сил пыталась вырваться из его объятий, по с каждым ее движением руки Кунио все крепче сжимали ее плечи. Почувствовав на своих губах поцелуй Кушю, девушка на мгновенье окаменела, словно пронзенная этим прикосновением, но в следующую минуту с неожиданной, удивившей Кунио силой вырвалась из его объятий и отбежала к роялю.
Кунио медленно последовал за ней. У него было такое чувство, словно он пробудился от сна; виноватым жестом он дотронулся до плеча девушки. Плечи у нее дрожали,— кажется, Юмико плакала. Однако она взяла его руку и крепко сжала — значит, она не сердилась.
— Ты обещаешь ждать меня, да? Скажи!
Головка, повязанная черной лептой, энергично кивнула вместо ответа.
— Спасибо! — нагнувшись к самому уху девушки, прошептал Кунио.
Обещание было дано. Втайне от отца, втайне от матери они заключили нерушимый союз, о котором знали только они, двое влюбленных. Не задумываясь над тем, какое значение будет иметь для них в будущем эта клятва, даже не помышляя ни о чем подобном, Кунио был взволнован тем, что сейчас свершилось. Он провел рукой по груди — во внутреннем кармане куртки лежало увесистое письмо. Это было то письмо, которое он всю ночь напролет писал накануне,— тайный донос в полицию, на антивоенные, либеральные убеждения отца.
Солнце клонилось к закату. Госпожа Сакико готовила ужин, когда в кухню, стуча каблуками, вбежала Юмико, на ходу надевая пальто.
— Мама, я выйду ненадолго с Кунио-сан! —сказала она.
— Куда это?
— Да никуда особенно. Послезавтра он уезжает в армию, я хочу его проводить немного.
— А я думала, он поужинает с нами. Ужин будет сейчас готов. Побудьте дома. Куда вам ходить?
— Но, мама, говорю тебе, он уходит...
Мать, обтерев пахнувшие луком руки, пошла в комнаты попрощаться с Кунио. Как ни говори, это был дорогой гость: сейчас, конечно, ни о какой помолвке речи быть не могло, но когда кончится война и Кунио посчастливится уцелеть, ей с отцом, возможно, еще придется вернуться к этому вопросу. Как хозяйка дома, как мать Юмико, она хотела бы предложить ему поужинать со всеми вместе; этого, наконец, требовала вежливость по отношению к семье Асидзава. Кроме того, какой-то тайный голос подсказывал матери, что так было бы безопаснее. Госпоже Сакико не хотелось отпускать дочь па улицу одну с Кунио. Но Кунио уже стоял в прихожей, обутый, в своей студенческой фуражке. Госпоже Сакико пришлось отказаться от своих планов и ограничиться обычными фразами, какими положено напутствовать уезжающего.
Выйдя на улицу, .Кунио оглянулся. В палате, где помещались Тайскэ и Иоко, горел свет. Кругом стелился вечерний туман. Юмико шла рядом с Кунио. Щеки у нее горели, ей казалось, будто она еще чувствует на своих губах поцелуй Кунио. Они обменялись одним-единственным коротким поцелуем — первым в ее жизни, но Юмико казалось, что только теперь она поняла, какое удивительное, неожиданно огромное место в ее жизни может занять мужчина. И она подумала, что отныне вся ее жизнь будет, наверное, связана с этим юношей.
Кунио шел медленно, засунув руки в карманы палы о.
Юмико молча шагала рядом. Она не чувствовала страха. Какая-то смутная грусть, охватившая ее, вызывалась, быть может, неясным предчувствием больших перемен, ожидающих ее в будущем. Она с удивлением прислушивалась к тому, что происходило в ее, душе. Она как будто перестала быть самой собой. Ее сердце, которое всегда повиновалось ей, помимо ее воли тянулось к этому мужчине и уже больше не слушалось ее приказаний. Все окружающее как будто подернулось каким-то туманом. Опа не могла постичь, как это вышло, что Кунио занял такое большое место в ее душе,— ведь он был совсем посторонний, не брат, даже не родственник... Он полностью завладел ее сердцем. Мимолетное прикосновение его губ, короткий, первый в жизни Юмико поцелуй зажег огонь в груди девушки.
У станции электрички в Мэгуро Юмико остановилась. Куино поднял голову и, глядя на усыпанное звездами небо, прошептал:
— Пройдем еще немного...
Он сказал это тихо, по твердо, тоном категорического, неумолимого приказа. Юмико молча последовала за ним. Она инстинктивно чувствовала, что мужчина имеет право повелевать... Он приказывает, она подчиняется — таково их естественное положение в жизни.
Оба молча шли по темной дороге вдоль линии электрички. Кунио все еще не пришел в себя. Послезавтра он уезжает в армию. Но раньше, чем он уедет, он хочет испытать нечто большое, решительное, глубокое, нечто более ощутимое, чем все, что он знал до сих пор. Его преследовала неотвязная мысль, что в противном случае его будет вечно терзать сожаление. Он хотел физически утвердить свою любовь, сделать се реальной и ощутимой с помощью неоспоримого, неустранимого факта. Без этого, казалось ему, он не сможет найти покоя.
Они шли уже больше часа по темной дороге. Дул холодный ветер, но у обоих на лбу выступила испарина. Время от времени Кунио взволнованно говорил Юмико о своих мыслях и чувствах:
— Я хочу, чтобы ты была сильной. За то время, что меня не будет, многое может случиться... Но мы никогда не нарушим клятву, которой мы обменялись, правда?
Юмико молча кивала в ответ.
— Мы любим друг друга, и больше нам никого не надо. Я пошел даже против отца. Но это ничего, так даже лучше... Ведь паша любовь касается только нас двоих. Фронта я не боюсь; если я смогу верить, что ты меня ждешь,— все равно я и там буду счастлив.
Юмико утвердительно кивнула.
— Пойдем куда-нибудь! — Как будто решившись, Кунио схватил девушку за руку.
Но идти было некуда. В кафе было слишком людно. На темной дороге, в тени деревьев, ходил полицейский. Домов свиданий и различных заведений подобного типа они не знали, да их юное чистое чувство и не позволило бы им отправиться в такие места. Не оставалось ничего другого, как шагать дальше.
Наконец Кунио устал от ходьбы, волнение сердца улеглось, осталось только смутное чувство какой-то неудовлетворенности. Они уже несколько раз прошли взад и вперед по дороге и теперь снова очутились возле больницы. В свете фонаря он взглянул на Юмико. Пора было расставаться. Пряди волос упали Юмико на щеки, лицо было бледно, как у призрака. Ему почудилось, что от нее веет ароматом гардений. Вдруг она уцепилась за его руку и, как будто разом выдохнув все, что переполняло ее сердечко, проговорила:
— Я буду ждать тебя! Что бы ни случилось, я буду ждать! Возвращайся скорее! Непременно! Непременно! — Задыхаясь, прерывисто дыша, она несколько секунд смотрела ему в глаза и вдруг, выпустив его руку, бросилась бежать и скрылась в темноте. Убегая, она оглянулась, руки у нее были прижаты ко рту,— может быть, она плакала. Некоторое время до ушей Кунио доносился стук ее каблуков по затвердевшей от мороза тропинке, потом звук шагов замер в темноте.
Кунио пошел прямо к станции. На трамвае он доехал до Гиндза. По улице, в тусклом свете фонарей, замаскированных на случай воздушных налетов, длинными вереницами шли люди. Опустив голову, Кунио шел, замешавшись в толпу, погруженный в свои думы. Здесь, в толпе, он еще сильнее ощущал тоску одиночества, еще настойчивее жаждал избавиться от этого одиночества. Короткий поцелуй взволновал его, вывел из равновесия. Неудовлетворенная страсть толкала на безрассудство. Голова горела, настроение было подавленное.
Он заметил на одной из улиц почтовый ящик и не сколько раз то подходил к нему, то снова отходил прочь. Наконец вытащил письмо, адресованное в полицию, и бросил в ящик.
Сознание, что он совершил подлость, и оправдание: «это ради империи!» — мучительным противоречием раздирали его душу. Он стащил с головы фуражку, сунул ее в карман и, отыскав тусклый фонарь, сиявший алым светом над застекленным входом в какой-то маленький ресторанчик, толкнул дверь и вошел. Ему хотелось забыться — инстинктивное стремление, маленькая хитрость, с помощью которой он малодушно пытался убежать от самого себя. Напиться и забыть обо всем — вот что ему сейчас было необходимо. И в то же время в глубине его смятенной души удивительным образом шевелилась гордость — гордость мужчины, только что обменявшегося любовным признанием с женщиной.
XIV
Не было еще семи часов утра, когда Кунио вышел из дома. Прощание с сыном оставило какой-то неприятный осадок в душе родителей.
Когда все было готово в дорогу, он в чинной позе уселся перед отцом и матерью и произнес только два слова: «До свидания!»
— У тебя не будет никаких поручений? — как всегда, ровно и ласково спросила госпожа Сигэко, украдкой намекая на Юмико, но сын ничего не ответил и только молча поклонился. Лицо у него было сердитое, отчужденное.
Он так и ушел, не выказав ни малейшей нежности к родителям, даже не оглянувшись на мать, которая вышла проводить его за ворота. Когда высокая фигура сына скрылась вдали, мать, обращаясь к мужу, сказала:
— Удивительный все-таки парод — мальчики! Стесняются показать свои чувства!
Но Кунио не столько стеснялся, сколько терзался сознанием совершенного им предательства. Оправдания, которыми он старался успокоить себя, не приносили облегчения. Отъезд в авиационную школу в Касумигаура стал теперь средством бежать от семьи, от родителей.
С отъездом Кунио дом Асидзава совсем опустел.
Юхэй остался вдвоем с женой. Это одиночество принесла им война. По утрам, сидя за столом напротив заметно поседевшей госпожи Сигэко, Юхэй пил кофе, привычка к которому сохранилась у него со времен жизни в Англии, и, надев очки,— в последнее время зрение у него стало сдавать,— подолгу читал утренние газеты.