Газеты сообщали, что японская армия загнала противника на самую южную оконечность Малайского полуострова, приблизилась к Сингапуру и осуществила высадку десанта. В месте высадки ' десанта англичане выпустили на воду нефть и подожгли ее. В порту Сингапура вот уже несколько дней горят цистерны с нефтью, клубы черного дыма заволокли все вокруг...
Утром и вечером звонила по телефону Иоко, сообщая о здоровье Тайскэ. Больной чувствовал себя плохо. Как определил профессор Кодама, к плевриту присоединилось воспаление брюшины. Нужно было готовиться к худшему. Юхэю вспоминалось, как в сентябре прошлого года он обедал в очередной понедельник вместе с Сэцуо Киёхара и ему сообщили по телефону, что Тайскэ получил призывную повестку. «Вот это скверно! Бедняга! Ведь Тайскэ совершенно не годится для военной службы!» — сказал тогда Сэцуо. Может быть, он уже тогда что-то предчувствовал? Теперь его предчувствие сбылось.
В середине февраля пал Сингапур. В Паренбане и Менане был сброшен парашютный десант, японская армия перешла в активное наступление по всему фронту в Голландской Индии. По всей стране отмечался день празднования крупной военной победы. В каждом доме вывесили государственные флаги, по улицам маршировали процессии с музыкой, состоялся большой праздничный конгресс, была объявлена амнистия.
В сообщениях Ставки говорилось, что со взятием Сингапура, Филиппин и острова Явы Южно-Китайское море превратится во внутренний водоем Японии, пароходное сообщение станет безопасным, нефть, продовольствие и другие продукты южных стран станут новым источником военных ресурсов Японии. Военная мощь Японии возрастет в несколько раз, так что ей не будет страшна даже затяжная война. Сейчас Голландская Индия уже почти, завоевана. Ставка опубликовала новое сообщение, из которого явствовало, что положение Японии отныне абсолютно неуязвимо. Японцы даже сами дивились, до чего сильной оказалась их родина. Считалось, что Англия и Америка терпят поражение оттого, что это либеральные государства. Япония быстрым темпом превращалась в страну всеподавляющего господства милитаризма.
От Кунио, уехавшего в Касумигаура, целый месяц не приходило никаких известий. Разумеется, он был очень занят в первые дни своего пребывания в армии, но все-таки он не писал главным образом потому, что душа его по-прежнему находилась в смятении.
Он пытался как-нибудь оправдаться перед самим собой. Да, он тяжко нарушил сыновний долг — донес на родного отца, но сделал это во имя более высокого долга и справедливости — ради блага всего государства... Эти мысли он высказывал созданию самому слабому, в наименьшей степени способному к самостоятельному суждению,— в конце февраля он впервые написал письмо Юмико.
Юмико отнюдь не относилась к числу хладнокровных и рассудительных женщин. Правда, ее нельзя было причислить и к другой категории женщин, действующих под влиянием страсти, идущих ради любви напролом. Это была восприимчивая, податливая натура, в которой природная скромность и чистота гармонично восполняли некоторый недостаток рассудительности, образуя в совокупности мягкий, нежный характер.
Короткий поцелуй, которым они с Кунио обменялись в вечер их расставания, имел, сверх ожидания, большое значение для такой кроткой девушки, как Юмико. Любовь впервые вспыхнула в ее сердце. Юмико была не так расчетлива, чтобы хладнокровно взвешивать положение Кунио в обществе, конкретные обстоятельства его жизни, оценивать его характер и воспитание. Любовь' горевшая в ее сердце, целиком завладела ее рассудком.
В течение месяца, когда от Кунио не было писем, она страдала от смутной тревоги и одиночества. Получив первое письмо, она читала его почти так же благоговейно, как ревностный христианин читает библию. Каждый иероглиф, каждая строчка проникали ей прямо в сердце. Целый день она не могла оторваться от этого письма, перечитывала его снова и снова. Она почти выучила его наизусть. Беспредельная преданность и покорность, не 186
ведающая сомнений,— таковы были отличительные качества Юмико. Она безгранично верила Кунио, готова была служить ему и в награду за это хотела лишь одного — его любви.
Почти все письмо Кунио было заполнено торжественными, высокопарными выражениями. С помощью этих фраз он всячески пытался разжечь в себе самурайскую преданность и верность долгу, чтобы тем самым избавиться от сознания своей вины перед отцом.
«...ради нашей любви я готов на любые жертвы,— писал он.— Любовь — высший идеал жизни. О, я был бы счастлив, если бы ради любви. мог бросить все! Но сейчас отечество наше в опасности, решается вопрос его жизни и смерти. А с гибелью отечества погибла бы и наша любовь. Я ушел на войну, чтобы спасти родину, а значит, ради счастья и мира для нас с тобой. И даже если мне суждено погибнуть в небе от руки врага, жизнь моя будет отдана для блага Японии — и в то же время ради тебя. Мне хочется, чтобы ты понимала это.
Тяжелее всего была разлука с тобой. Если бы ты знала, как я страдал и как страдаю с тех пор! Но сейчас мы обязаны отбросить все личное. Мы живем в грозное и великое время.
Я пошел в армию со школьной скамьи,— это значит, что я пожертвовал всеми своими надеждами на будущее. Но и с этим нужно теперь примириться. Возможно, такой человек, как мой отец, продолжал бы на моем месте спокойно заниматься своими делами. Да, такой у меня отец. Он не помышляет ни о государстве, ни о священной структуре Японской империи, если хочешь, он просто грубый материалист.
...Ах, если б я мог сесть в поезд и примчаться к тебе! Но такое желание теперь тоже недопустимая роскошь. А я отказываюсь от всяких излишеств и отдаю себя на неопределенное время служению родине. Ты тоже должна отказаться от всякой роскоши и работать в тылу во имя империи! Пусть мы на время разлучены, но нас связывает общая цель — спасение Японии. Так мы переживем это трудное время. Тех, да, только тех, кто сумел все стерпеть, ожидает прекрасное будущее! Где бы я ни был — буду ли я летать под небесами Малайи, или любоваться луной здесь, в Касумигаура, я никогда тебя не забуду. Жди меня, Юмико! Я обязательно вернусь! Вернусь только к тебе, непременно, хотя бы в виде горстки белых костей в ящике из павлонии...»
Это первое письмо заставило Юмико изменить все свои планы. Ей казалось, будто она получила от Кунио приказание. Письмо любви стало для нее заповедью, более нерушимой, чем любой другой приказ.
Весной этого года Юмико собиралась держать экзамен в музыкальную школу и усиленно занималась игрой на рояле. Но когда «отечество в опасности и решается вопрос его жизни и смерти», занятия музыкой, пожалуй, тоже следует отнести к числу недопустимых излишеств... «Ведь он же отказался от всех своих планов, все бросил и пошел воевать, рискуя жизнью,— думала Юмико.— Я тоже должна трудиться в тылу, иначе мне стыдно будет взглянуть ему в лицо, когда он возвратится!» Ей вспомнился лозунг: «Для империи пожертвуем всем!» Она должна учиться в колледже и одновременно работать...
В сущности, все это было не больше чем красивые мечты Юмико. Девушки вообще склонны все идеализировать. Опа не понимала всего ужаса войны, не представляла, что, собственно, означают слова «гибель империи». Юмико была еще далека от реальной жизни. Красивые призраки застилали перед ней действительность. «Восточно-азиатская сфера совместного процветания» — эта предельно абстрактная, чисто пропагандистская формула воспринималась ею как прекрасное завтра. Засилье военщины, постепенно отнимавшей у народа свободу, еще не причинило ей горя. Потребуется еще несколько лет, прежде чем опа почувствует весь ужас, всю трагедию, порожденную этой бурей...
Асадзиро Накамура, начальник особого отдела полиции, получил от неизвестного ему молодого человека по имени Кунио Асидзава тайный донос, в котором сообщалось о либеральных умонастроениях директора журнала «Синхёрон» Юхэя Асидзава, о существовании целой группы его единомышленников, разделяющих эти настроения, и об антивоенных, антимилитаристских тенденциях издаваемого ими журнала. Однако Накамура не спешил принимать какие-либо меры па основании полученной информации. Сведения, о которых сообщалось в письме, не были тайней для высшей японской полиции, которая недаром гордилась, что не имеет себе «равных в мире». Накамура ограничился тем, что добавил несколько новых имен к списку, который давным-давно уже был у него составлен.
Однако то обстоятельство, что автор письма был младший сын директора журнала «Синхёрон», невольно заставило его улыбнуться. Это было еще одно свидетельство -победы полиции. Почва явно уходила из-под ног господ либералов. Накамура получал множество подобных доносов. Он даже пришел к заключению, что «японцы — нация, от природы склонная к тайным доносам». Такой национальный характер — «склонность к доносам» — чрезвычайно облегчал высшей полиции ее деятельность. Торговцы доносили на торговцев, фабриканты — на фабрикантов, подруги — на подруг. Все они болели душой за родину, пеклись об успешном окончании войны и действовали якобы исключительно по велению долга, но истинной подоплекой таких доносов всегда являлось стремление нанести ущерб другому человеку. Бывали даже случаи, когда социалисты доносили на социалистов. Именно благодаря тому, что в силу этих подлых, низменных побуждений в полицию поступало множество сведений, ей и удавалось осуществлять свою деятельность, создавшую ей репутацию «первой в мире».
Спустя два месяца, после получения доноса Асадзиро Накамура вызвал в полицию директора журнала «Синхёрон» Асидзава и главного редактора Окабэ. Стояла ранняя весна. Ветви ив на берегу рва, окружавшего дворец, покрылись мелкими почками, у воды распускались цветы.
Ровно в десять часов вызванные вошли в кабинет. Подождав, пока они усядутся напротив его стола, Накамура вытащил из ящика пачку папирос и не спеша закурил.
— Ваш «Синхёрон», господа, ставит меня в крайне затруднительное положение...— сказал он.
— Разве? — ответил Кумао Окабэ.— В последнее время направление журнала заметно изменилось. Насколько я могу судить, он стал значительно лучше.