— Почему же?
— Да видите ли, по случаю этого награждения квартальный комитет устроил церемонию поминания духа убитого воина, далее начались визиты соболезнования от районной организации резервистов, потом учитель начальной школы приводит к ней весь свой класс для выражения благодарности родственникам погибшего... Одним словом, эта женщина вдруг очутилась в центре внимания... Теперь таких вдов называют, кажется, «жены сражающейся отчизны»... Короче, шум поднялся необыкновенный. Ну, понятно, в такой ситуации она уже никак не могла выйти замуж вторично. Больше того, она беременна и не смеет, бедняжка, показаться на улицу. Подумайте! Из-за того, что муж, убитый два года назад, посмертно награжден орденом, его вдова не может вторично выйти замуж!..
— И зачем же она приходила к вам?.
— Просит прервать беременность..
— Гм... И что же дальше?
— Ее брат, студент, развел здесь целую теорию. Он, дескать, категорически против того, чтобы сестра рожала. Ребенок, видите ли, покроет ее позором, и вообще, мол, вся эта история никак не способствует, поднятию морального уровня населения в тылу... Просил меня тайно сделать аборт.
— Странные доводы... И как же вы ответили?
— Отказался. Посоветовал выйти вторично замуж и раз навсегда покончить с этими разговорами.
— Совершенно правильно! Вообще-вдовы военных — самые несчастные женщины. Я в этой связи всегда с болью душевной думаю о Иоко-сан... Кстати, ее, кажется, нет дома сегодня?
— Да, она теперь ходит на службу.
— Да что вы?!
— Вот уже дней десять, как она устроилась на работу в аптеку при Военно-медицинской академии в Уси-гомэ. Один из моих друзей помог оформить все документы — анкету, клятвенное обязательство...
— Вот как... Но ведь и у вас в лечебнице нашлась бы работа провизора?
— Да, конечно... Видите ли, тут не только в работе дело. Я думаю, Иоко просто хотелось хоть на несколько часов вырваться из дома... Называйте это капризом. Но я не возражал — с ее характером тяжело сидеть дома в такие .бурные времена. Не знаю, долго ли она там пробудет. Во всяком случае, обязательство она подписала на год... Признаюсь, мне самому иногда тяжело бывает смотреть, как убивается по сыну жена...
Юхэй молча несколько раз кивнул в знак понимания и согласия. Да, конечно, и вдова, приходившая просить, чтобы убили ребенка в ее утробе, и Иоко Кодама, каждый день уходящая на работу в Военно-медицинскую академию,— обе напрягают все усилия, чтобы как-нибудь найти и утвердить свое место в жизни. И как ни странно выглядят со стороны их поступки, как ни противоречат они подчас здравому смыслу, обеим этим женщинам не остается ничего другого, кроме того, чтобы поступить так, как они поступили. Не они за то в ответе — всему виной окружающая действительность, в которой здравый смысл окончательно попран.
XX
Гарнизон острова Атту, окутанного туманами северных широт Тихого океана, погиб в полном составе во главе с полковником Тамоцу Ямадзаки — «разбился вдребезги, как разбивается драгоценная яшма...» Сообщение Ставки, составленное на этот раз уже в нескрываемо-траурном тоне, оповестило об этом по радио всю страну.
А вскоре после падения Атту войска Объединенных Наций наголову разбили армию держав «оси» в Северной Африке, переправились через Средиземное море и высадились в Сицилии; режиму Муссолини пришел конец. На смену ему явилось правительство Бадольо.
Дела немецкой армии па Восточном фронте шли все хуже и хуже. В июне японская армия оставила остров Кыска; в районе Соломоновых островов линия фронта отодвинулась от Гуадалканала к Бугенвилю. По мере того как осень близилась к зиме, положение Германии, Японии и Италии становилось все безнадежнее. С каж: дым днем все явственнее обозначался близкий крах-держав Тройственного союза. 8 сентября правительство Бадольо приняло безоговорочную капитуляцию; вся Италия к югу от Рима уже находилась под контролем английских и американских войск, а Муссолини, собрав остатки разбитых отрядов, учредил фашистское итальянское правительство на севере Италии. Однако этот отъявленный негодяй больше не внушал страха — пора его величия миновала.
В Японии тоже все сильнее чувствовалось приближение развязки. Слепое доверие к «империи, существующей непрерывно две тысячи шестьсот лет», мало-помалу сменилось ощущением смутной тревоги и опасения. Правительство и военное руководство все заметнее проявляли симптомы растерянности. «Просчет» в войне против Америки давал себя знать со всей очевидностью.
Флоту не хватало кораблей, авиации — самолетов. Продовольствие, железо, нефть, каучук — во всем чувствовалась острая недостача. Чтобы восполнить эту нехватку, правительство непрерывно и бездумно выдвигало все новые и новые лозунги, печатало все новые плакаты:
«Хоть одним кораблем больше, хоть одним самолетом больше!»
«Капля керосина — это капля крови!»
«Есть запасы — нет боязни!»
«Никаких личных желаний до полной победы!»
«Сто миллионов. человек — одно сердце, одна воля!»
Но народ уже осознал главное — что его собственные дух и решимость дрогнули. Чем больше правительство кричало о Мобилизации духа, тем более чуждым становилось оно японскому народу. При виде плакатов, которыми Ассоциация помощи трону, Молодежная ассоциация помощи трону и правительство обклеивали все перекрестки, люди с отвращением отворачивались. Ибо каждое слово этих плакатов сковывало по рукам' и по йогам, предвещало одно лишь горе.
Словами плакатов уже невозможно было поднять народ на новые дела и жертвы.„ Народ Японии больше не шел в ногу с правительством. Люди утратили веру и в правительство и в военное руководство, и это неверие порождало внутреннюю тревогу. Когда дух народа надломлен, перспективы войны безнадежны. Поражение неизбежно, хотя сулит неисчислимые бедствия. Но продолжать усилия, направленные на достижение победы, было невозможно: недоставало главного — доверия к власти.
Таясь от властей и от полиции, люди помышляли теперь только о своих узколичных интересах и выгодах. Каждый беспокоился лишь о себе самом, о своей жене и о детях. За два года до капитуляции Японии раньше и прежде всего капитулировал дух народа. И это произошло не из-за пропаганды противника, не под угрозой вражеских пушек. Разочаровавшись в правительстве и в военном руководстве, убедившись, что они не стоят тех жертв, к которым постоянно призывают народ, люди, охваченные усталостью и апатией, пришли в то состояние отчаяния, когда у человека опускаются руки и он в тупом бездействии ожидает наступления неотвратимого «завтра». Улицы гудели от самых невероятных слухов.
В эти тревожные, беспокойные лето и осень 1943 года Иоко ежедневно ездила электричкой на службу в Военно-медицинскую академию. Впервые она соприкоснулась с реальной жизнью, которую до сих пор знала плохо. Теперь она своими глазами увидела трагические будни страны, вот уже много лет подряд ведущей войну. Люди, с которыми она утром и вечером вместе ехала в электричке, выглядели встревоженными, угнетенными тяжелой, неотступной заботой. Взгляды были испуганными. Одежда стала жалкой, лица изможденными.
9 Тацудзо Исикава
257
Изящество и красота исчезли из жизни. Цветники превратились в огороды; на клумбах выросли стебли кукурузы, даже обочины дорог были распаханы, и на мостовую тянулись побеги тыквы. У лавок и магазинов стояли длинные очереди за продовольствием и табаком, которые выдавались по карточкам; палимые зноем, с усталыми лицами, люди простаивали в тупом ожидании много часов подряд.
Мужчины, точно по уговору, все носили за спиной рюкзаки. Пожилые служащие торговых фирм и правительственных учреждений возвращались вечером домой, до отказа набив эти рюкзаки брикетами прессованного угля, соей, которая выдавалась семьям фронтовиков, пачками грубой, серой хозяйственной бумаги.
Разговоры молодых женщин-служащих в вагонах электрички вертелись исключительно вокруг одной темы: одна рассказывала подруге, что в министерстве внутренних дел служащих снабжают неважно, и потому она устроилась через знакомых в военное министерство, другая с. завистью отвечала, что лучше всего снабжают на предприятиях, имеющих оборонное значение, например на судостроительных или авиационных заводах...
Иоко выходила из вагона электрички на станции Вакамацу в районе Усигомэ и шла по широкой дороге. Она носила светло-серые брюки и блузку с длинными рукавами, волосы были туго завязаны шелковой тесемкой. Так она одевалась на случай воздушной тревоги.
В конце широкой улицы высились величественные ворота Главного военного госпиталя. Сразу за воротами, слева, виднелось маленькое строение — приемная, где постоянно толпились жены и матери раненых, пришедшие на свидание. «Бедные...» — думала Иоко, глядя на этих женщин.
Влево от госпиталя тянулась дорожка, плавно сбегавшая вниз по отлогому склону. Эта дорожка вела на территорию Военно-медицинской академии. В центре двора был разбит сад; в зарослях вишневых деревьев стрекотали цикады; вокруг этой центральной площадки раскинулись корпуса академии. В глубине, прямо напротив ворот, высилось главное здание: там находились аудитории. В корпусе налево разместился склад медикаментов, этажом выше — конференц-зал. Направо виднелось главное здание больницы и пять прилегающих
к нему больничных корпусов. А еще дальше, в глубине территории, тянулись корпуса, предназначенные для гражданских больных, построенные на средства Императорского благотворительного общества.
Аптека помещалась в главном здании, направо от входа. Посреди просторного помещения на четырехъярусных стеллажах стояли бутыли с лекарствами; лекарства выдавались через прорубленное в стене окошечко, выходившее в коридор. В подвальном помещении стояли ящики с медикаментами. В провизорской работало четверо мужчин и пятеро женщин; они ежедневно готовили порошки и микстуры более чем для тысячи больных. Комната была пропитана запахом лекарств и наполнена звуком непрерывно бегущей струи воды.