О чем, собственно говоря, собирается он поведать этой женщине-фармацевту?.. Хиросэ сам не мог бы толком объяснить этого. Да, она ему нравится, но зачем, с какой целью он пишет это письмо?.. В тридцать четыре года Хиросэ впервые изведал сомнения и муки любви, которые люди обычно узнают в двадцатилетием возрасте.
Тем не менее всегдашняя его самоуверенность при-шла на выручку: после долгих трудов он наконец закончил письмо, измарав предварительно добрый десяток листов бумаги. Запечатав письмо, Хиросэ позвал сестру Огата.
— Послушай, сестренка, когда будешь свободна, пожалуйста, сбегай в Военно-медицинскую академию, хорошо? Передашь этот конверт Кодама-сан.
— Ой, да никак вы любовное письмо написали! Что вы, что вы, нельзя! Она барышня из хорошей семьи!
— Не важно. Не болтай лишнего. Твое дело выполнять просьбы раненых, и точка.
— У Хиросэ-сан серьезные намерения?
— Вполне. Если бы я мог ходить, я сам пошел бы поговорить с ней, но раз сам ходить не могу, написал обо всем в письме. Ну, отнеси, прошу тебя!
— Ладно уж. Только зря вы стараетесь. Кодама-сан не из тех, что станут вас слушать!
Хиросэ весело засмеялся и вытянулся на койке. Первое любовное послание стоило ему мучительного труда, но затруднялся он только в выборе выражений, на сердце же было легко и спокойно. Сейчас он находился в невыгодных условиях, но даже это свое печальное положение он переживал не так глубоко, как мог бы переживать на его месте другой. Стоит ли вспоминать о прошлом и напрасно терзаться душой? Гораздо лучше думать о будущем и заранее испробовать все возможности для того, чтобы вновь утвердиться в жизни... Это был его принцип. Воля к борьбе и новые цели всегда помогают преодолеть тоску и уныние.
На соседней койке лежал солдат, раненный в поясницу; нижняя половина тела у него была парализована.
Он попросил у Хиросэ роман Андре Жида и читал не поднимая головы с подушки. В палате было шестнадцать коек. Тяжелое дыхание людей, стоящих на грани смерти, создавало вокруг гнетущую атмосферу. Доброй половине раненых предстояло остаться инвалидами на всю жизнь. Когда, залечив раны, они выпишутся из госпиталя, их ждет далеко не радостная судьба. И люди, обреченные на эту заранее известную им страшную участь, смотрели в потолок полным отчаяния взглядом. Выиграет ли Япония войну, проиграет ли — отныне государство будет смотреть на них как на досадную обузу. Воля к жизни, надежды — все было утрачено безвозвратно. Исключением был разве лишь один Хиросэ. Когда соседи по палате услышали слова сестры Огата о любовном письме, никто не сказал ни слова — лишь па некоторых лицах появилось подобие слабой улыбки.
Огата-сан заглянула в дверь провизорской, весело улыбаясь. Улыбка у нее была игривая, льстивая.
— Кодама-сан, на минуточку...
Когда Иоко вышла в коридор, Огата-сан вдруг сдвинула брови и с видом крайнего замешательства достала письмо Хиросэ.
— Право, я в таком затруднительном положении... Этот Хиросэ-сан... Вот видите, написал письмо и требует, чтобы я передала его вам... Я отказывалась, но он слышать ничего не желает... Говорит, что сестры обязаны без возражений выполнять просьбы раненых... Не сердитесь, прошу вас. Вы, наверное, недовольны? Тогда выбросьте это письмо, и дело с концом. Прошу вас! — скороговоркой выпалила она и, взяв Иоко за руку, вложила ей в пальцы конверт.
Иоко молча смотрела на конверт с короткой надписью: «Госпоже Кодама»,— имени ее он не знал. На обороте крупными угловатыми иероглифами было написано: «Токио, Главный военный госпиталь, 3-е хирургическое отделение, палата № 8, фельдфебель Дзюдзиро Хиросэ». Иоко показалось, что от этого почерка на нее так и пахнуло казармой.
Огата-сан повернулась па каблуках и поспешно удалилась. Сунув письмо в карман рабочего халата, Иоко вернулась в провизорскую и снова принялась за работу. Не так-то легко и просто было распечатать этот конверт.
Если она вернет письмо не распечатывая его, то всякие отношения прервутся сами собой. Она сможет забыть о существовании Дзюдзиро Хиросэ. Он не смеет добиваться ее любви, у него нет для этого ровно никаких оснований. Иоко вновь была холодна и тверда душой. От вчерашнего смятения не осталось и следа. Она ненавидела Хиросэ. Букет? Ну что ж, это только букет, и ничего больше. Иоко хотелось как-нибудь отомстить Хиросэ. Но как это сделать, она не знала.
Вплоть до окончания рабочего дня она так и не распечатала письма. Она решила вернуть его не вскрывая. Она разыщет Огата-сан, отдаст ей конверт, и па этом все будет кончено.
Уже смеркалось, когда Иоко спокойным шагом вышла из вестибюля академии. Поднимаясь по дорожке, ведущей в Главный госпиталь, она пыталась представить себе содержание письма. Какими словами выражает этот человек свои чувства? Иоко все-таки любопытно было это узнать. Но нет, она не должна открывать конверт — это было бы безнравственно с ее стороны. Самое правильное — вернуть письмо не читая.
Внезапно в сердце ее закралось сомнение. Что, если ему известно о том, что она — жена Тайскэ? Огата-сан знает о ее замужестве, может быть она что-нибудь ему рассказала? В таком случае, в его письме, возможно, содержится признание вины или попытка оправдаться перед Тайскэ...
Если это так, она имеет право распечатать конверт — это уже не будет нарушением ее супружеской верности. Да, конечно, она вправе прочесть письмо. Ведь таким путем опа, может быть, сумеет найти какой-нибудь способ отомстить Хиросэ. Она не смеет упускать такой случай. Ведь на ней лежит долг — отомстить за загубленную жизнь мужа...
Не останавливаясь, Иоко прошла по коридору госпиталя и вышла на улицу.
Дома Иоко застала только отца и мать. Не переодеваясь, она села за обеденный стол рядом с матерью.
Профессор Кодама выбирал по зернышку примешанный к рису горох и со смиренным видом отправлял горошины в рот. Кроме гороха, к рису была примешана также мелко нарезанная лапша. Ужин был скудный, единственной приправой к рису служила похлебка из сушеных овощей и редька. Мясо, рыба, овощи — все продукты находились под строгим контролем. Добывать еду, даже в таком мизерном количестве, чтобы не умереть с голода, стало нелегкой задачей. Щеки профессора, еще недавно полные и румяные, ввалились, седина бросалась в глаза. Когда-то слывший гурманом, он теперь молча ел убогую пищу.
В душе всегда молчаливого профессора Кодама таился гнев, быть может более сильный, чем у многих других. Внешне профессор ничем не проявлял своих чувств, он никого не упрекал, только молча копил гнев в тайниках сердца и продолжал неустанно трудиться на благо своих пациентов. Ни слова не говоря, он по-прежнему лечил больных, в том числе и таких, которые не могли заплатить ни за лекарства, ни за оказанную им помощь. В такой форме выражался гнев профессора Кодама, его сопротивление войне.
Когда овдовела Иоко, когда погиб младший сын Митихико, профессор не пролил ни единой слезы, не утратил своей постоянной мягкой улыбки. Он настолько сохранил всегдашнее свое хладнокровие, что со стороны мог показаться почти бесчувственным.
Горе профессора было сильнее этих утрат. Война как таковая — вот что заставляло его скорбеть душой. Эта война погубит тысячи, десятки тысяч жизней, она потребует неисчислимое количество жертв. Падут ли жертвой родные или чужие, посторонние люди — от этого скорбь не перестанет быть скорбью. Профессор Кодама принимал все несчастья как закономерный итог войны. Закономерно, что погиб сын, закономерно, что пациенты не в состоянии платить за лечение, закономерно, что нечего стало есть... Среди бушующего урагана войны он с головой уходил в работу — дело всей своей жизни. Каждый человек должен заниматься трудом, считал профессор. Зачем попусту совать нос в дела, которые тебя не касаются, понапрасну сетовать на судьбу и во всеуслышание выражать недовольство? Да, гнев переполнял сердце профессора Кодама. Но внешне он проявлялся в мягкой улыбке. Эта ласковая улыбка выражала негодование сильнее, чем любые слова.
Дочь донимала его переживания; при виде скудного ужина ей стало невыразимо жалко отца. Именно поэтому Иоко старалась не говорить о еде.
— Что-то Юми-тян поздно сегодня, правда? — сказала она.
— Она простужена и лежит в постели,—ответил отец.
— В самом деле?! Вернулась домой, не дожидаясь конца работы?
— Ах, ты ведь знаешь ее упорство,— вздохнула мать.— Разве она уйдет хоть на минуту раньше звонка? Работала как всегда, наравне со всеми. Температура небольшая, но все же...
— Завтра не пускай ее на работу,— угрюмо сказал отец.— Ей необходимо отдохнуть, иначе худо будет. Я говорю серьезно.
— Да ведь она меня слушать не хочет. Этот их «патриотический труд»... Можно было бы не придавать ему такого значения! Но девочка слишком честная...
Честная, чистая, безоговорочно верящая всему, чему ее научили, готовая принять на свои хрупкие девичьи плечи тяжкий груз ответственности за судьбу государства... Побуждения у Юмико были такие искренние, такие бескорыстные, что родители не решались запретить ей действовать по своему усмотрению.
Поужинав, Иоко сразу же прошла в комнату младшей сестры.
Юмико лежала с закрытыми глазами, но не спала. Когда старшая сестра присела у ее изголовья и тихонько положила ей руку на лоб, она открыла глаза и молча взглянула на Иоко. Старшая сестра заметила связку писем у нее под подушкой. Неизвестно, сколько времени продлится война, но можно с уверенностью сказать, что, до тех пор пока война не закончится, Кунио Асидзава не сможет вернуться на родину. И все-таки Юмико собирается ждать его, сколько бы лет ни прошло... При мысли об этом Иоко стало мучительно жаль сестру.
— Пришло письмо?
Юмико слегка покачала головой.
— Уже два месяца, как нет писем. Жив ли он? — Эти тихие, почти шепотом произнесенные слова больно отозвались в груди Иоко. Что может сравниться с мукой женского сердца, которое ждет очередной весточки, не
зная и не имея возможности узнать, жив ли тот, кого ждут, или, может быть, давно уже умер? А эта следующая весточка — не будет ли она извещением о смерти? «Нет, права была мама, когда возражала против помолвки!» — подумала Иоко.