Тростник под ветром — страница 71 из 125

— Я собираюсь послать письмо Коноэ и сейчас составил черновик. Взгляни.

Несколько листов почтовой бумаги были сплошь исписаны густыми строчками мелких иероглифов. Лицо Юхэя оставалось спокойным, но в душе он испытывал невольный испуг. Если бы хоть одна строчка из того, что было написано на этой бумаге, сделалась достоянием гласности, жандармы немедленно арестовали бы Киёхара. Весь текст в целом представлял собой нечто вроде проекта свержения кабинета Тодзё. Вдобавок проект заканчивался следующим призывом: «При возможности Коноэ следует тайно отправиться в Советский Союз, с тем чтобы приложить усилия для скорейшего окончания войны».

Прочитав, Юхэй не сказал ни слова. Вернее, в первые минуты он попросту не в состоянии был говорить.

Видя, что он молчит, Киёхара не стал приставать с расспросами. Он развернул лежавший на столе список фамилий и адресов, как видно пытаясь отыскать среди знакомых имен возможных «единомышленников». В списке стояли имена многих его друзей, связанных с дипломатическим миром: Хитоси Асида, Тоисо Сирадзима, Сигэру Иосида, Иосидзиро Сидэхара... Несомненно, среди них немало людей, рассуждающих так же, как он. Да, рискованное дело он затевает...

Юхэй украдкой наблюдал за Киёхара, погруженным в мысли о своем опасном проекте. Крупная голова с беспорядочно спутанными седыми волосами, большие уши, спина уже несколько сутулая, подвижные пальцы, неожиданно молодые и гибкие... И Юхэю вдруг пришло в голову, что этот человек, в течение долгих лет неустанно следивший за движением мировой истории, возможно обладает более правильными суждениями и более широким кругозором, чем он сам.

И все же ему захотелось предостеречь друга, уговорить его отказаться от опасной затеи. Сам он давно уже потерял надежду, махнул рукой на все, смирился с тем, что происходит вокруг.

Но и в смирении он непоследователен, он все еще пытается оказывать властям половинчатое, слабое сопротивление. Он сам с грустью сознает свою непоследовательность. Если бы он только мог бороться так же непримиримо, очертя голову, как это делает Киёхара, он был бы рад последовать его примеру. Но ведь он отвечает за судьбу сорока пяти сотрудников журнала, он должен беречь журнал, он связан, наконец, соображениями экономического порядка. Да и здоровье сдает — в последнее время опять обострилась хроническая болезнь желудка, которой он страдает вот уже много лет. И если говорить прямо, то на первом месте у него всегда остается стремление сохранить себя, сохранить свое дело, свою работу. Нет, Юхэй не может решиться поставить на карту всю свою жизнь, не заботясь о последствиях, как это делает Киёхара.

Он не стал отговаривать Киёхара. От всей души желая успеха опасному предприятию, которое замыслил Киёхара, он в то же время твердо решил, что не будет участвовать в этой затее и не станет ей помогать. Нет, он останется в стороне и будет издали следить за событиями. Он не хочет в случае провала делить ответственность с Киёхара. Он всегда старался по возможности избегать опасности.

— За Коноэ, наверное, установлена слежка?

— Похоже на то,— Киёхара кивнул и, откинувшись на спинку стула, устремил взгляд в потолок, как будто надеялся найти там решение волновавшей его проблемы.

Юхэй прав, Коноэ вряд ли сможет что-нибудь предпринять. И не только Коноэ, другие тоже ничего не сумеют сделать. И все-таки он не может больше безучастно следить за событиями. Да, он окончательно отчаялся и возможности спасти Японию. Сколько раз он уже отчаивался! Но пока в нем жива совесть, он не смеет бежать от действительности даже в мир отчаяния. Он обязан преодолеть даже свой собственный пессимизм. Это было, пожалуй, труднее всего.

Удивительные, странные времена! И жандармы, и тайная полиция, и Информационное управление — все утверждают, что заботятся только о благе государства. Даже армейские руководители, стараясь не уступить флоту дюралюминий, тоже уверяют, что делают это для блага отчизны.

Тайскэ Асидзава погиб оттого, что его изувечил какой-то унтер-офицер. Этот унтер-офицер, избивая его, тоже, вероятно, считал, что наказывает Тайскэ «на пользу родине».

Как будто отвечая на эти сомнения, Юхэй закурил сигарету и сказал:

— Вопрос, дружище, сводится не только к личности Тодзё...

— Да, безусловно. Вся политика, все принципы руководства со времени начала войны в Китае — сплошное безумие. Путь, на который вступили тогда, может привести только к гибели. Нужно все переделать, все до основания, начиная с перевоспитания народа...

— На это потребуется тридцать лет.

— Даже за тридцать лет, и то нелегко... Позавчера я видел Цунэго Баба, он сейчас не у дел и, похоже, проводит целые дни за игрой в шахматы,— так вот, он говорит, что ошибок нагромождено такое количество, что силами японцев положение уже не исправить. «Вот прилет Америка и вправит мозги колотушками»,— так он выразился.

— У Баба-сан все такой же ядовитый язык...— засмеялся Юхэй.

— Да, ну а что же твои полицейские? — как будто только сейчас вспомнив, спросил Киёхара.

— Пустое, ничего серьезного.

— Уж не собираются ли они упрятать и тебя за решетку?

— Вполне возможно. Думаю, в недалеком будущем это может произойти. Очевидно, этим господам все кажутся преступниками и предателями родины...

Юхэй достал из ящика письменного стола бутылку английского виски и наполнил стаканы. Даже в этих трудных обстоятельствах он пытался сохранить достаточно хладнокровия, чтобы позволить себе эту маленькую роскошь.


С тех пор как Дзюдзиро Хиросэ покинул госпиталь, его здоровье быстро пошло на поправку. Правда, ходить без палки ему было еще трудновато, но душа его вновь обрела ту энергию и бодрость, которыми он отличался в армии.

Дом, доставшийся ему в наследство после смерти отца, находился в районе Сиба. По утрам за директором присылали из типографии грузовик «Дадсон», развозивший готовые заказы. Согнув все еще плохо повиновавшуюся ногу, Хиросэ усаживался рядом с шофером. В вельветовых бриджах, в кителе, в фуражке военного образца, он имел весьма воинственный вид.

Работа в типографии пришлась ему по душе. В армии существовали военная дисциплина, воинский устав, многочисленное начальство, в типографии же самым главным был он, Хиросэ, и все порядки зависели целиком от его воли. Он наслаждался ощущением полной свободы, ничем и никем не ограниченной.

За время болезни прежнего директора дисциплина среди рабочих несколько расшаталась. Хиросэ приказал управляющему Кусуми раздобыть где-нибудь сакэ. Кусуми было уже около сорока лет, он отличался удивительной худобой — не человек, а кожа да кости,— но когда дело касалось работы, в нем появлялись изворотливость и проворство хорька; он знал все входы и выходы, все окольные пути и лазейки. Неизвестно, как ухитрился он обойти строгие рогатки контроля, но только вскоре он привез на территорию типографии упрятанную в рогожи семидесятилитровую бочку сакэ, сохраняя при этом абсолютно невозмутимый вид.

В день, когда новому директору предстояло вступить в должность и обратиться к рабочим с традиционным приветствием, Хиросэ распорядился прекратить работу в пять часов вечера. Собрав всех рабочих, он собственноручно вытащил пробку из бочки с сакэ.

— С сегодняшнего дня я принимаю на себя обязанности директора типографии «Тосин». Благодарю всех работников за усердие, проявленное при жизни отца, и вместе с тем выражаю пожелание, чтобы в нынешние ответственные времена еще выше поднялась производительность труда на благо родины. С этой целью я принял решение с завтрашнего дня повысить оплату сверхурочных работ на десять процентов. Надеюсь, что каждый рабочий и служащий честно выполнит свой долг и поймет поставленную мною задачу. Сегодня, желая отметить мое вступление в должность, а также вознаградить вашу добросовестность и старание, я ставлю вам бочку сакэ. Пейте и веселитесь, пока бочка не опустеет до дна.

Эта приветственная речь, звучавшая весьма энергично, очень смахивала на приказание военачальника, но в те времена это не было редкостью. Вся жизнь в Японии шла теперь на военный лад.

На следующий день, опираясь на палку, Хиросэ обходил типографию и наблюдал за работой. А вечером снова уселся в грузовик «Дадсон» и вместе с Иосидзо Кусуми отправился пить сакэ в один из домов свиданий в квартале Акасака. Здесь, в Акасака, у него имелось несколько знакомых местечек, где он бывал еще при жизни отца. За выпивкой он обсуждал с Кусуми дальнейшие перспективы работы. Они советовались о том, как подучить заказы от министерства просвещения, как попасть в число поставщиков министерства финансов. Нередко Хиросэ приглашал соответствующих чиновников в ресторан и устраивал в их честь попойки.

Иногда он отправлялся на улицу Кабуто и понемножку играл на бирже. Иосидзо Кусуми умел отлично устраивать спекулятивные сделки с типографской бумагой па черном рынке. Отец Хиросэ оставил после себя больший капитал, чем можно было предполагать. Хиросэ ликвидировал недвижимое имущество и на вырученные деньги, следуя указаниям Кусуми, начал исподволь спекулировать типографской бумагой. В обществе, истощенном войной, ощущалась острая нехватка самых разнообразных товаров, любые спекулятивные сделки были возможны. Обнищание страны способствовало обогащению Дзюдзиро Хиросэ, в какие-нибудь два месяца он нажил сотни тысяч ней прибыли. Для человека, не связанного узами морали, смутные времена являлись наиболее благоприятным моментом.

Сознанием Хиросэ прочно владела причудливая иллюзия. Она возникла в результате долгого пребывания в армии. «Я военный, то есть человек, который жертвует собой во имя отечества»,— думал он; а отсюда рождалась и другая, производная мысль: «Я наиболее преданно служу родине, а поэтому не иду ни в какое сравнение со всеми прочими гражданами». Это было самодовольство, основанное на презрении к пароду. И после того как он покинул армию, это сознание все еще не оставляло его, постоянно внушая чувство гордости, как будто на груди его сиял орден «Золотого коршуна». Подобное сознание собственной исключительности никак не способствовало появлению высокой морали, напротив—оно сделалось основой его аморальности, принимавшей как нечто естественное всякий обман и распутство. В его мозгу прочно засела мысль, что ему все дозволено.