Приподнявшись на постели, он смотрел вслед уходившему Кунио. Воинственный вид молодого офицера отнюдь не приводил Юхэя в восхищение, но, как отцу, ему хотелось верить, что, несмотря на все, в груди этого юноши живет какая-то частица отцовского духа.
После ухода Кунио Юхэй остался один. Он лежал в постели в тихой, опустевшей комнате и пытался представить себе тот день и час, когда ему принесут извещение о смерти сына. Он почти не сомневался, что этот час неизбежно наступит.
Выдумав какой-то предлог, Иоко отказалась от новой встречи с Хиросэ. Иоко казалось, что она не сумеет устоять, если увидит его еще раз; сознавая, что близка к падению, она страшилась самой себя. Она утратила уверенность в своей нравственной силе. Пусть еще некоторое время все остается так, как сейчас, думала она,— и в то же время каждый день был так невыносимо тяжел, как будто ей нечем было дышать. Она мучительно страдала от сознания своего одиночества. «Нет, нужно как можно скорее опять выйти замуж...» — думала она. Это стремление было сильнее всяких умственных выкладок. Покончить с одиночеством, вновь обрести любовь было необходимо, как необходима была одежда, пища,— все то, без чего нельзя жить.
— Сейчас нужно затаиться в своем углу и переждать, пока минует лихое время,— сказал Такэо Уруки, прощаясь с Иоко в то утро, когда он выписывался из больницы. Была суббота в начале мая — в этот день газеты сообщили о гибели командующего соединенной эскадрой адмирала Кога.— Я согласен с вами, многое, с чем мы сталкиваемся в жизни, не может не вызывать гнев. Но что за польза выходить из себя, сердиться? Сейчас нужно думать только о том, чтобы выжить. Удастся выдержать и остаться" в живых — и то уже хорошо. Я и в армии всегда придерживался такой позиции. Били меня, оскорбляли, а я все сносил молча, как бессловесный болван. А вы слишком непримиримо относитесь к жизни. И Асидзава был такой же. При теперешних диких, ненормальных порядках излишняя прямота и непримиримость ни к чему хорошему не ведут. Только беду на себя накличете...
Эти слова, похожие на наставление, не вызывали сочувствия Иоко. Уруки всегда говорил туманно, обиняками, и его речи не будили никакого отзвука в ее сердце. Тем не менее, когда вечером, вернувшись с работы, она увидела, что палата, в которой он лежал, опустела, ее охватила грусть, как будто она стала еще более одинокой. Сгущались сумерки. Иоко повернула выключатель,— небольшая комната показалась ей удивительно пустой и какой-то чужой. Ее охватило чувство странной растерянности.
В конце концов за десять дней пребывания в больнице Уруки как будто не оставил никакого следа в ее сердце. Может быть, что-то и было, но такое едва заметное, неуловимое, что не поддавалось определению. Вся лечебница вдруг показалась Иоко унылой, как пепелище.
Через день, в воскресенье, на смену Уруки в больницу лег Юхэй Асидзава. В палате, где два года назад умер Тайскэ, приготовили теперь постель для его отца.
Каждый вечер в палату к Юхэю приходили сотрудники редакции «Синхёрон», засиживаясь до поздней ночи. Некоторых из них вызывали в качестве свидетелей в полицейское управление Иокогамы, и они прикопили, чтобы рассказать об этих посещениях Юхэю.
Допрашивали их со всей строгостью с утра и до самого вечера, так что все журналисты выглядели усталыми и измученными. Один сотрудник «Синхёрон» рассказывал:
— ...Одним словом, требовали, чтобы я признал, что директор симпатизирует красным. Спрашивают меня: «Ведь ваш директор давал деньги Икуо Ояма, когда тот эмигрировал в Америку?» Я ответил, что это было еще до моего поступления в редакцию, и мне об этом ничего не известно. Но они слушать ничего не хотят. Я считаюсь свидетелем, а фактически со мной уже обращаются как с преступником. Очевидно, они хотят во что бы то ни стало заставить нас признать, что «Синхёрон» занимался коммунистической пропагандой. Всякие мои попытки объяснить, что это ошибка, вызывают злобу, да какую! Думаю, что и вы, господин директор, на днях получите вызов. Судя по их речам, они вас тоже собираются вызвать.
Директор молча кивал головой, откинувшись на подушки. Каждый день приносил все более печальные вести. Сэцуо Киёхара слышал в информбюро военно-морского флота, что армейские руководители твердо решили ликвидировать «Синхёрон» и несколько других либеральных журналов и создать вместо них новые печатные органы — националистического толка, чтобы подогреть остывший военный энтузиазм. Выполняя эти директивы, власти пытаются обвинить «Синхёрон» в сочувствии коммунизму. Вся история с арестом Кироку Хосокава стала теперь не более чем предлогом. За всем этим инцидентом чувствовалась направляющая рука армейских руководителей. Это были происки наиболее реакционных элементов во главе с Тодзё. А раз дело приняло такой оборот, то никакие, самые логически обоснованные аргументы не помогут.
Госпожа Сигэко заботливо ухаживала за мужем. Утром и вечером заходила Иоко посидеть час-другой у постели бывшего свекра. Времена наступили такие, что трудно было купить хотя бы бутылку молока для больного. Законным путем невозможно было достать даже яблока, чтобы порадовать больного, особенно нуждавшегося в диете. Хозяева продуктовых лавок, все без исключения, держали себя так высокомерно, словно были не торговцами, а важными государственными чиновниками, и буквально издевались над покупателями. Тем, кто не соглашался брать тухлую рыбу, не отпускали и свежую. Редьку продавали облепленную землей, чтобы набавить вес. Жизнь превратилась в кромешный ад, полный борьбы, ожесточения и людской подлости.
В эти мрачные дни Юхэй Асидзава лежал в больнице, прикованный к постели. Его журнал, его детище, которое он лелеял долгие годы, погибал на глазах, раздавленный сапогом военщины, но помешать этому было уже не во власти Юхэя.
Об аресте Сэцуо Киёхара он узнал на десятый день. своего пребывания в больнице. Ему сообщили об этом по телефону из «Бюро по изучению истории дипломатии».
К телефону подошла Иоко; она же и принесла эту несть в палату.
— Папа, сейчас звонили по телефону... Дядю Киёхара арестовали.
— Что?! —-закричал Юхэй с неожиданной для больного силой,-— Когда?
— Сказали только, что сегодня утром.
— Полиция или жандармы?
— Полиция.
— Уже повесили трубку?
— Нет, они ждут...
Юхэй спустил ноги с постели, хотя вставать ему было запрещено. Опираясь на плечо госпожи Сигэко, он медленно побрел по полутемному коридору. Когда они спускались по лестнице, госпожа Сигэко тихо спросила:
— Наверное, это из-за его планов свержения кабинета?
— Не знаю, в какой мере он успел приступить к действиям, знаю только, что он пытался расшевелить Коноэ. Если из-за этого, дело плохо.
Из телефонного разговора не удалось узнать всех подробностей. Юхэй позвонил на квартиру Киёхара. К его удивлению, выяснилось, что Киёхара арестован не главным, а районным полицейским управлением Сэтагая в Токио. Больше он ничего не узнал.
Уложив мужа в постель, госпожа Сигэко сказала, нарочно стараясь говорить как можно более бодрым гоном:
— Я думаю, все обойдется. Наверное, они просто решили подержать его несколько дней для проверки. В последнее время он читал много лекций и, возможно, сказал что-нибудь лишнее.
— Нет, вряд ли. Все это гораздо серьезнее. Полицейские сумеют состряпать какое-нибудь обвинение. К тому же ты ведь знаешь его характер — начнет еще, чего доброго, на чем свет стоит честить всех следователей подряд. Этого я боюсь больше всего. Ведь он совершенно не признает каких-либо компромиссов.
— Да, ужасная жизнь! — вздохнула госпожа Сигэко.— Подумать только, такие люди, как ты, как Сэцуо,— оба такие глубоко порядочные, честные,— а поступают с вами, точно с убийцами или с ворами. И в то же время всякие темные дельцы и хозяева военных заводов, которые наживаются на войне, на военных поставках и совершают прямые преступления против закона, получают ордена. Правда, Йоко-сан?
— Завтра сходи к нему на квартиру. Узнай все подробно. Надо будет сделать .все, что в наших силах...
С арестом Киёхара Юхэй окончательно утратил душевный покой.
Он всегда предвидел, что Киёхара могут арестовать. Тем не менее в свое время он не пытался отговорить Киёхара от его планов: кто знает, вдруг ему и в самом деле удалось бы добиться каких-нибудь перемен... В душе Юхэя все еще теплилась слабая надежда, что в случае удачи еще возможны какие-то перемены к лучшему. И все же он не стал ни помогать Киёхара, ни отговаривать, предпочел остаться сторонним наблюдателем. Теперь он раскаивался в этом, жестоко кляня себя в душе. Нужно было вмешаться. Юхэй всегда опаздывает. Но он не мог, он просто не в состоянии был очертя голову бросаться навстречу событиям. Всегда и во всем он действовал медленно, с оглядкой, осторожно нащупывая почву ногой, прежде чем сделать шаг. А сейчас наступило такое время, когда почва перестала быть надежной и прочной. Законы, справедливость, мораль—-все рухнуло, надломился самый костяк, поддерживающий Японию, и нога, которую он заносил, чтобы поставить на твердую почву, тотчас же увязала в трясине.
IV
У перекрестка Иоко свернула за угол живой изгороди и едва не натолкнулась на каких-то людей в черных одеждах. Она невольно посторонилась.
Впереди осторожной походкой шел подросток лет шестнадцати, в гимназической форме. Лицо у него строгое и сосредоточенное, между бровями, как у взрослого, залегла складка, взгляд устремлен в землю. В руках, на уровне груди, он нес портрет, украшенный черными траурными лентами.
С портрета смотрит изображенное крупным планом лицо военного с твердо очерченным подбородком — безжизненные черты безвозвратно ушедшего человека, отмеченные пустой, никому уже не нужной торжественной строгостью. Подросток очень похож на отца. Так вот она, «славная смерть на поле боя»! Печатью скорби легла эта слава на лицо сына.
За подростком шла женщина с угрюмым лицом, одетая в черное кимоно с гербами. В руках женщина несла ящичек с прахом покойного, завернутый в кусок белой ткани. Она шла понуро, как приговоренный к казни преступник. Ветерок, насыщенный весенними ароматами, развевал выбившиеся из прически волосы, падавшие печальными прядями на ее утомленное лицо. Сердце женщины разрывается надвое свалившимися на нее безмерным горем и безмерными почестями. Завтра почестей уже не будет, останется только горе...