еще не веря своим глазам, Гольст при тусклом свете разобрал: скончался нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе.
Гольст поскорее добрался до прокуратуры. И, не выдержав, прямо в вестибюле, впился в газетные строки: «Сообщение от ЦК ВКП(б)… Медицинское заключение… Разрыв сердца…»
Георгий Робертович прошел в кабинет, разложил перед собой газету и снова читал хватающие за душу слова.
Орджоникидзе был одним из любимых вождей. Первые советские тракторы, первые самолеты, первые автомобили – все это неизменно связывалось с его именем. И на фотографиях в газетах и журналах Серго всегда был изображен куда-то спешащим, в окружении людей, на фоне строек и цехов. В своем неизменном кителе или длинном пальто, похожем на шинель, в полувоенной фуражке. Всегда спокойный, чуть улыбающийся. Трудно было поверить, что этого человека больше нет.
Рабочий день начался в скорбной тишине. Люди, казалось, старались ходить тише, говорили вполголоса. И все сходились на одном: слишком ранняя смерть. Ему бы еще жить да жить. Не уберегся, всего себя отдал Родине. Но как бы ни давило горе, надо было работать. И Гольст отправился на Кропоткинскую продолжать обыск на квартире Дунайского.
Но закончил он его только на следующий день. Эти два дня начальство не беспокоило Георгия Робертовича. Не звонил и Шейнин. Возможно, это было связано с кончиной Орджоникидзе: везде проходили траурные митинги и собрания.
Зато ночью на квартире Гольста опять раздался звонок. На этот раз звонил мужчина. Он передал Георгию Робертовичу привет от Амировой. А на вопрос Гольста, почему та сама не подошла к телефону, объяснил, что якобы у Нины болит голова.
Предупрежденные работники телефонной станции сообщили Георгию Робертовичу, что незнакомец звонил из телефона-автомата.
Забегая вперед, следует сказать, что анонимные звонки продолжались и дальше. Каждую ночь. Соседи уже собрались жаловаться на Гольста. Георгий Робертович обратился за советом и помощью к прокурору города. При его содействии в квартире сменили номер телефона. И только таким способом удалось прекратить ночные пытки…
К моменту окончания обыска у Дунайского Гольст получил заключение повторной судебно-медицинской экспертизы. Ее проводила комиссия из авторитетнейших специалистов, в том числе В. И. Прозоровского – главного судебно-медицинского эксперта Наркомата здравоохранения СССР. Выводы комиссии полностью совпали с выводами Петра Сергеевича Семеновского: части принадлежат одному женскому трупу. И снова эксперты утверждали, что расчленение проведено человеком, знакомым с техникой анатомических вскрытий.
А вот результаты исследований бурых пятен, найденных в комнате Дунайского, задерживались: профессор, занимающийся ими, заболел.
Гольст решил встретиться с обвиняемым. Допрос происходил в следственной камере Таганской тюрьмы.
Дунайский держался отчужденно. Угрюмый, тяжелый взгляд, чуть сквозившая на губах иезуитская улыбка…
– Ну, что же, Валериан Ипатьевич,– сказал Гольст,– в последнюю нашу встречу вы заявили, что не согласны с выводами Петра Сергеевича Семеновского…
– Я могу повторить это и теперь. И не только вам, но и ему самому.
– А что именно?
Дунайский, смерив следователя взглядом, словно решая, стоит с ним говорить или нет, сурово произнес:
– Притянуто за уши… Части от разных трупов… Дайте мне возможность встретиться с Петром Сергеевичем, и я докажу это.
– Ну, Семеновскому вы не верите… Тогда прошу ознакомиться вот с этим.– И Георгий Робертович дал обвиняемому заключение авторитетной комиссии, проведшей повторную экспертизу.
Дунайский читал медленно, обстоятельно. И молча вернул Гольсту. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
– Что скажете? – подождав некоторое время, спросил следователь.
– Ворон ворону глаз не выклюет,– усмехнулся допрашиваемый.
Гольст поразился его хладнокровию. Что это – уверенность в правоте или тщательно обдуманная линия поведения?
– Вы отрицаете выводы и второй экспертизы? – обратился он к Дунайскому, стараясь держаться как можно корректнее.
– Так оно же почти слово в слово повторяет первое. Значит, отрицаю. Подтасовано.
– Простите, Валериан Ипатьевич. Выходит, что вы ставите под сомнение честность своих коллег. Некрасиво. Я бы даже сказал, неэтично…
Дунайский пожал плечами:
– Может быть, они заблуждаются…
Наверное, он понял, что переборщил.
– Но ведь не могут же все заблуждаться одинаково…
– А почему бы и нет?
– Вы же сами обратили внимание – почти слово в слово!
– Повторяю: я остаюсь при своем мнении,– ушел от прямого ответа Дунайский.
– Вы будете отрицать и то, что это труп вашей жены?
– Не вижу этому веских подтверждений.
– Вам показать еще раз протокол опознания, проведенного Тамарой Кулагиной?
– Не надо. Помню. Очень сомнительно. Очень,– повторил обвиняемый с нажимом.
– Хорошо… Напомню вам, что девятнадцатого июня прошлого года ваша жена сдала в пошив платье. Так?
– Платье?– переспросил Дунайский, настораживаясь.
– В артель Мосшвейсоюза. Помните?
– Да-да, припоминаю…
– Должны. Вы ведь забрали его сами.– Гольст сделал паузу, следя за реакцией Дунайского. Тот, кажется, несколько смутился.– Хотя мне не совсем понятно: у вас горе, три дня, как ушла жена, а вы думаете о каком-то платье.
– Я надеялся, что она скоро вернется. Хотел сделать ей приятное,– пробормотал Дунайский.– И пропасть могло, раз заказчик не является… Ну, и как память…
– Что-то я этой памяти, то есть платья, дома у вас не обнаружил,– заметил Гольст.
Дунайский молчал.
«Ищет, что ответить,– подумал следователь.– Ну-ка, попробуем нажать».
– Кстати, где оно? – продолжал Георгий Робертович.
– Не помню,– коротко ответил Дунайский.
– Вы же говорите – на память,– усмехнулся следователь.– Ладно, я вот к чему. Когда принимали заказ, сняли мерку. Вот, пожалуйста.– Гольст положил перед Дунайским запись закройщика.– А вот обмер частей трупа.– Следователь положил рядом акт осмотра трупа, где были подчеркнуты объем бюста, бедер и талии.– Как видите, полное совпадение.
– Случайность. Сколько женщин с одинаковым бюстом и бедрами…
– Хорошо. А размер головы? Нина носила, насколько вам известно, шляпки пятьдесят четвертого размера. Размер головы трупа тоже пятьдесят четвертый… И еще. В свертке, найденном возле Болшевской коммуны, часть трупа была завернута в простыню. А в уголке на ней – буковка «Н»… В шкафу у вас найдено еще три таких же простыни с буквой «Н»… Прошу ознакомиться с заключением экспертизы, которая утверждает, что буквы вышиты одними и теми же нитками…
– Не надо! – не выдержал Дунайский.– Не надо! – выкрикнул он, задыхаясь.– Допустим, это труп Нины. Я повторяю – допустим… Но при чем здесь я? Что вы меня терзаете? Меня, человека, и так уже истерзанного горем! Что вы пытаетесь доказать мне?
– То, что убийство жены – дело ваших рук,– спокойно сказал Гольст.
– Доказательства! – крикнул Дунайский.– Прошу выложить мне неопровержимые доказательства! – Он снова, как и тогда в кабинете следователя, весь побагровел, слова вылетали изо рта вместе со слюной.
– Ваш профессиональный опыт… Труп расчленен патологоанатомом, как утверждают эксперты.
Георгий Робертович вдруг почувствовал, что одного этого недостаточно. И пожалел, что у него нет на руках заключения об исследовании пятен в комнате Дунайского.
– Но почему именно я? Почему! В Москве вон сколько патологоанатомов! Сотни! А разве обязательно патологоанатомом? Хирург тоже мог… Взять хотя бы того же Борина…
Борин оставался пока не до конца проверен. И поэтому Гольст решил эту линию сейчас не трогать, а пойти по другому пути. По тому, что он знал наверняка.
– Валериан Ипатьевич,– спросил следователь,– а для чего вы полы покрасили? И сменили обивку на креслах и кушетке?
Дунайский внимательно посмотрел на Гольста и неожиданно спокойно произнес:
– Странные вопросы вас интересуют, гражданин следователь… Полы, обивка… Может быть, вам еще объяснить, почему я ем сосиски, а сардельки терпеть не могу? – Он покачал головой и ехидно усмехнулся.– Несерьезно. Право же! Как в детском саду. Ну поймите вы, зачем мне убивать свою жену? Зачем, я вас спрашиваю? Да если бы она не устраивала меня совсем, дал бы ей развод. Иди куда хочешь… И помог бы устроиться, честное слово. Я же вам говорил: страдал, но терпел ее измены. И дальше бы терпел. В конце концов каждому надо перебеситься. Я ведь взрослый человек, умудренный опытом. И потом, не забывайте, я судебный врач. Судебный! И знаю, что подобное преступление рано или поздно раскроют… Так неужели же я сам полез бы в петлю? Подумайте… Вот вы решились бы когда-нибудь на преступление?
«Ишь ты, вон куда гнет,– усмехнулся про себя Гольст.– Логикой пытается…»
Хотя, честно говоря, мотивы убийства для Георгия Робертовича оставались пока загадкой.
Он думал об этом, когда возвращался из Таганской тюрьмы к себе на работу. У следователя даже мелькнула мысль: а не душевнобольной ли Дунайский?
Из бесед с сестрой убитой Тамарой Кулагиной и с соседями по квартире выходило, что жили супруги более или менее нормально, не считая отдельных ссор. Дунайский, судя по всему, был скуповат, ревнив, хотя оснований для ревности у него, кажется, не было.
Ревность… Очень часто она и не требует видимых причин. Это своего рода мания. Но настолько ли сильно владело Дунайским это чувство, чтобы решиться на убийство?
По опыту Гольст знал: часто убийцы на почве ревности (они, как правило, совершают убийство в состоянии аффекта) признаются в содеянном. Приходят с повинной. Так велико бывает их раскаяние. Дунайский отлично знал, что в подобных ситуациях наказание куда менее сурово, чем, например, за убийство из корыстных побуждений.
Нет, случай с Амировой не походил на убийство из ревности. Здесь что-то другое.
А если Дунайский все-таки ненормальный? Значит, надо направлять его в Институт судебной психиатрии имени Сербского? Делать это Гольсту пока не хотелось. Могло затянуть следствие.