ки ополчение, в чём ему ещё предстоит убедиться на опыте, о полиции, тюрьмах и государственном, а не боярском суде некогда и помыслить, уже двадцать лет на всех украйнах не стихает война, вот почему и сам Иоанн никаких новых средств придумать не может, поскольку просто-напросто не имеет возможности, опираясь на постоянную армию, лишить подручных князей и бояр их вооружённых дружин и удельных полков. Ему приходится действовать в духе всё тех же уходящих удельных времён, то есть идти войной на конюшего Фёдорова, затеявшего заговор против него, нацеленный на государственный переворот, но всё же ему удаётся придумать кое-что новое. Он не позволяет крамольному подданному поднять против себя все его вооружённые силы и затеять резню с безоглядным насилием, грабежами, пожарами, полоном и угоном скота, как делывалось Шемякой и прадедушкой Василием Тёмным. Он решает внезапным ударом разгромить его по частям, да и то не все его вооружённые силы, тем более в прямом, открытом бою, исход которого нередко решают не воины, но судьба. Он всего лишь намеревается снять верхушку, всякого рода мелких начальников, ключников, дворецких и сотников, без которых никакому князю или боярину полк не подняты Его повелением предварительно в полном секрете составляются поимённые списки всех тех, кто должен погибнуть от меча этого неизбежного, но непривычного, странного и, безусловно, страшного правосудия. Нынче уже невозможно установить, из каких соображений кто-то попадает, а кто-то не попадает в эти доморощенные проскрипции. Можно только с некоторой долей вероятности предположить, что все эти зимние и весенние месяцы в недрах особного двора ведётся тайное следствие, одних опрашивают, других допрашивают, третьих пытают, добывают разрозненные, более или менее достоверные сведения о тех, кого именно конюший Фёдоров вовлёк в заговор с целью свержения законного царя и великого князя, кого поставил в известность, кого из своих людей держал наготове, кто из них должен был взять под стражу царя и великого князя и конвоировать его в польский плен, ведь и конюший Фёдоров далеко уже не безрассудный витязь удельных времён, который поднимал свой полк на авось и ввязывался в кровавую сечу, твёрдо уверенный в том, что исход её в воле Бога, конюший Фёдоров тоже одной ногой стоит в новом времени и перед тем, как решиться на свержение законного государя, тоже обдумывает каждый свой шаг. Не все заподозренные участники мятежа оказываются в удобных для внезапного налёта местах. Князь Владимир Курлятев и князь Фёдор Сисеев командуют полками на литовской украйне, где любое столкновение с ними опричных дружин может накликать нападение с той стороны. По этой причине Владимира Курлятева и Фёдора Сисеева с Григорием Сидоровым в придачу направляют на верхний Дон ставить против крымских татар новую крепость Донков на линии заокских крепостей Алатырь — Новосиль. Затем обдуманный план неожиданно приводится в действие. В Коломне, головной вотчине конюшего Фёдорова, появляется Фёдор Басманов и на месте уничтожает всех тех, кто попал в страшный список, а с ними и тех, кто, обязанный службой, приходит «на пособь» своему воеводе. В Губин Угол с отрядом конных опричников скачет Малюта Скуратов-Бельский. Сам Иоанн со своими отборными сотнями идёт походом на Бежецкий верх, где расположены самые обширные, самые богатые вотчины конюшего Фёдорова, заранее с подленькой целью переписанные в собственность монастыря, может быть, именно потому лично идёт в эти края, чтобы избежать ненужного столкновения с иноками, тоже нередко вооружёнными, и предотвратить грабежи, поскольку где же и поживиться, как не в монастырской казне. Вместо привычной сечи удельных времён с выбором ровного места, боевыми порядками, знамёнами, речами и яростными атаками предприятие нового времени по усмирению вышедшего из повиновения подданного превращается в мелкие стычки, предвестие уверенного в себе государства, которое без особых хлопот производит арест уже безоружных людей. Опричники, превосходящие обречённых на смерть и числом и уменьем, убивают на месте каждого, на кого указано предварительным следствием, а заодно и всех тех, кто поднял оружие, боярские хоромы и житницы грабятся, как в заправской войне, к одежде убитых непременно пришпиливается записка, которая извещает родных и соседей, кто именно и за какую вину понёс наказание согласно царскому повелению, и опричники уходят так же стремительно, как и пришли, оставляя живым последние заботы о мёртвых, причём выясняется, что безжалостная коса смерти и разорения не коснулась ни одного землепашца, зверолова и рыбаря, поскольку грозный царь Иоанн со своим народом, давшим ему право казни «волков», не воюет и не станет никогда воевать. Выясняется и ещё одно поразительное, для того грубого, далёкого от правил гуманности времени необычное обстоятельство: в те самые дни, когда французы, сцепившиеся в гражданской резне, во имя избранной ими идеи о Боге и церкви без суда и следствия убивают первого встреченного из своих соотечественников, если у того иная идея о Боге и церкви, Иоанн воспрещает предавать смерти кого-либо из тех, кто не заподозрен в измене, и послушные его царской воле опричные воеводы, возвратившись в Александрову слободу, подают царю и великому князю полные списки преданных смерти его повелением, с обозначением имени и фамилии, лишь изредка присовокупляя «как на духу», точно он может проверить и действительно проверяет правдивость их донесений: «отделано 17 человек, да оу 14 человек по роуки отсечено», «отделано 13 человек, да оу семи человек по роуки отсечено», по всей вероятности, обозначая в таких выражениях тех, кто не попал в списки изменников, но поднял оружие, придя «на пособь» своим хозяевам или друзьям. К шестому июля 1568 года в этих скорбных списках убиенных или получивших увечья оказывается 369 человек, исключительно военные, служилые, конные и оружные люди, способные себя защитить и часто защищающие себя в беспорядочном, скоротечном, неравном бою, так что кое-кто из них погибает с жёнами и детьми, да несколько дьяков и управителей разного ранга, либо тоже замешанных в крамольное дело, либо случайно подвернувшихся под горячую руку обезумевших от пролитой крови убийц.
В Литве по вскоре дошедшим тёмным, неверным, преувеличенным слухам это событие, и без того жестокое, кровавое, дикое, ещё разукрашивается в меру злорадства враждебной фантазией. Как всегда, по части нелепостей первое место занимают клеветнические измышления беспрестанно воюющего с соседями Курбского, то ли беглый князь сам себя тешит для потомства изготовленной местью на старости лет, то ли уж такой младенческой наивности человек, что верит всякому вздору, но именно он старательно передаёт, будто стрелецкий голова Казаринов-Голохвастов, решившись укрыться от неминуемой гибели, точно его кто-то загодя предупредил о подготовленном в строжайшей тайне налёте, принимает постриг и затворяется в монастыре, будто его хватают и доставляют в Александрову слободу, будто сам Иоанн повелевает безвинного инока посадить на бочку с порохом, иронически разъяснив, что этаким способом хитрец на небо скорей попадёт, будто затем бочку взрывают вместе с незадачливым головой, конный витязь удельных времён, видать, до того незнаком ни с артиллерией, ни с взятием крепостей, что не представляет себе, какие опустошения должны произойти в тесной деревянной Александровой слободе, если взрыв всего десяти бочек пороха разворачивает мощные стены Казани и Полоцка и проделывает пролом, достаточный для победоносного приступа.
Такие нелепые ужасы можно измышлять единственно для того, чтобы возмутить современников и двинуть их наконец в долгожданный поход на Москву, которого так и не суждено было дождаться остервенившемуся беглому князю. И без того крови пролито много, и во всём этом месиве заслуженного наказания и безумной жестокости к части крови заподозренных и уличённых в крамольном умысле на свободу и власть московского государя достаточно примешано крови ни в чём не повинных людей, случайно подставивших голову под смертоносный удар, среди них жёны и дети. И без придуманных ужасов с бочками, без рассчитанных на легковерие вымыслов внезапная расправа над заговорщиками производит сильное впечатление и на подручных князей и бояр, и на простых горожан, с молчаливым одобрением принявших это возмездие своим вековым притеснителям, и на самого Иоанна, отдавшего этот вынужденный, но бесчеловечный приказ. Его сокрушают сомнения, его религиозная совесть нестерпимо уязвлена. По его понятиям, высказанным им в послании к беглому князю, невинно убиенные прямиком попадают на небеса, так что в некотором смысле незаслуженная смерть им нечто вроде услуги, тогда как он, царь и великий князь, за каждого невинно убиенного будет лично держать ответ перед Богом, а Бог, как известно, станет судить его без снисхождения, своим единственным, праведным, неподкупным судом. Какие вечные муки определит этот суд его согрешившей душе? Без сомнения, страшные муки, недаром спустя несколько лет он напишет кириллово-белозерским монахам с искренним отвращеньем к себе:
«Сказано ведь в Писании: «Свет инокам — ангелы, свет мирянам — иноки». Так подобает вам, нашим государям, нас, заблудившихся во тьме гордости и погрязших среди греховного тщеславия, чревоугодил и невоздержания, просвещать. А я, пёс смердящий, кого могу учить, и чему наставлять, и чем просветить? Сам вечно среди пьянства, блуда, прелюбодеяния, скверны, убийств, грабежей, хищений и ненависти, среди всякого злодейства... Как могу я, нечистый и скверный душегубец, быть учителем, да ещё в столь многомятежное и жестокое время?..»
И восклицает с тоской:
«Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному! Ох мне, скверному!..»
И вот, в тайной надежде на хотя бы малое искупление этого сознаваемого и потому вдвойне тяжкого греха душегубства, он собственной рукой вписывает в поминальный синодик имя за именем безвинно и по вине убиенных, честно прибавляя все эти потрясающие душу «отделано 84 человека, да оу трёх человек по роуки отсечено», и рассылает эти кровавые летописи по церквям и обителям, чтобы попы и смиренные иноки молили Бога за убиенных и за него, окаянного, скверного душегубца, сознавая вполне, что сами молельщики большей частью множеством послаблений давно исказили благочестивый монашеский образ, ведут жизнь скорее мирскую, чем иноческую, и что их молитвы по этой причине едва ли имеют должный успех перед пресветлым престолом Господа нашего Иисуса Христа.