Богово, а кесарю кесарево, только такое разумное равновесие, по его убеждению, упрочит Московское царство. Высокий суд выслушивает показания соловецкого игумена Паисия, любимейшего из учеников бывшего игумена Филиппа, и нескольких старцев, доставленных в Москву епископом Пафнутием и воеводой Темкиным. Соловецкие иноки утверждают, что жизнь Филиппа в обители была непотребной, недостойной того положения, которое нынче он занимает. Высший суд признает Филиппа виновным в неподобающем нарушении монастырских уставов, что, как известно, сплошь и рядом происходит в монастырях, и приговаривает свести его с первосвятительского престола и заточить в им самим избранном монастыре Николы Старого. В более поздние времена, в малопохвальном стремлении во что бы то ни стало очернить Иоанна и в противовес ему обелить митрополита Филиппа перед потомством, которому восхотел ось возгласить святым того, кто осуждён освящённым собором, зарождается превратное мнение, будто Пафнутий и Темкин частью запугивают, частью покупают бесчестных старцев деньгами. А Паисия, которого Филипп сам настойчиво советовал братии поставить игуменом, соблазняют приманчивым саном епископа и тем совращают благочестивых иноков на лжесвидетельство. Это опасное мнение действительно обеляет, не наверняка и отчасти, посмертно митрополита Филиппа от всех обвинений, в чём он уже не нуждается, и представляет его безвинным мучеником злой воли жестокосердого царя Иоанна, однако вместе с тем, на что составители этой легенды не обращают никакого внимания, оно очерняет весь освящённый собор, который единодушно верит будто бы ложным свидетельствам и с покорностью побитых собак идёт на поводу у неправедного, необузданного царя, из чего с неизбежностью вытекает, что все архиепископы и епископы, игумены и архимандриты, собравшиеся на освящённый собор, никто более как подонки и подлецы, которых ничего не стоит обмануть, запугать или купить. Тем более, в свете этого опасного мнения, выглядит необъяснимым, невероятным тот факт, что именно этот, будто бы бессердечный мучитель, обманувший, запугавший и подкупивший всё духовенство, меньше других верит гнусным прегрешениям обвиняемого и пытается спасти если не его честь, то хотя бы честь его высокого звания. Иоанн просит освящённый собор, чтобы Филиппу разрешили спустя несколько дней, в праздник святого архистратига Михаила, в сане митрополита отслужить свою последнюю службу в Успенском соборе, как станут впоследствии уверять, именно для того, чтобы в последний раз вдоволь поглумиться над ним, однако, скорее всего, в тайной надежде, что за эти несколько дней освящённый собор образумится, или на то, что при всём православном народе он всё-таки получит пастырское благословение митрополита Филиппа, после чего митрополит Филипп будет заслуживать снисхождения. Восьмого ноября, после действительно состоявшейся службы, во время которой уже низложенный митрополит упрямо блюдёт свою непреклонность, Филиппа сводят с первосвятительского престола и затворяют в монастыре Николы Старого, на пропитание определяют из царской казны по четыре алтына в день, что обрекает осуждённого на соблюдение усиленного поста, необходимого для покаяния, однако очень скоро его непримиримые недоброжелатели, с архиепископом Пименом во главе, добиваются его удаления из первопрестольной Москвы, и Филиппа переводят подальше, в тверской Отрочь монастырь, может быть, ради того, чтобы все поскорее забыли о нём.
Таким образом, за последние пять лет, прошедшие после кончины митрополита Макария, уже в третий раз предстоит избрать главу русской церкви. В третий раз все права на первосвятительский престол по-прежнему имеет только новгородский архиепископ Пимен, после митрополита второе лицо и неизбежный преемник его, на что, видимо, Пимен рассчитывает, таким очевидным усердием удаляя Филиппа, и уже в третий раз Иоанн обходит его назначением. Одиннадцатого ноября 1568 года тем же освящённым собором, который низводит Филиппа, на его место поставляется архимандрит Троицкого Сергиева монастыря Кирилл, человек небойкий, смиренный, на долю которого выпадают тяжкие испытания, связанные с прямой угрозой Московскому царству и всему православию.
Глава шестаяОСЛОЖНЕНИЯ
Испытания ещё впереди, а пока начинает казаться, что, предав конюшего Фёдорова в руки суда думных бояр, истребив самых преданных главе заговорщиков сотников и воевод, избавившись от грубых и непристойных обличений Филиппа и получив в качестве первосвятителя благодушного и молчаливого троицкого архимандрита Кирилла, Иоанн может перевести дух. В самом деле, военные действия нигде не ведутся, даже крымские татары заметно остыли, всюду натыкаясь на цепь умело поставленных им крепостей, с трудом одолеваемых или вовсе неодолимых для беспорядочно скачущей и гомонящей конной орды. Подручные князья и бояре тоже притихают на время, наконец ощутив, насколько оставленные им полки малоприметны в сравнении с постоянно растущей мощью опричного войска, насколько бессильны они без активной поддержки короля Сигизмунда и крымского хана. Вздохнув с облегчением, Иоанн продолжает кропотливо обустраивать особный двор как своё любимое детище. Поистине, его преобладающей страстью становятся крепостные сооружения на всех открытых украйнах Московского царства. Одна за другой прибавляются крепости за Окой, возведено несколько крепостей, призванных защитить отвоёванный Полоцк, превращён в неприступную крепость его новый дворец на Воздвиженке, начато строительство мощной крепости в Вологде, теперь он принимается превращать в крепость Александрову слободу, в которой проводит всё больше времени, не столько отдыхая от тяжких трудов управления, сколько размышляя вдали от столичного шума, придворных интриг, общего пьянства, блуда, прелюбодеяний, лихоимства и грабежей, противных его благочестивой душе. Здесь он следит за возведением укреплений, палат, церквей, торговых рядов. Здесь рождаются хитросплетения его дипломатических предприятий. Здесь он чувствует себя дома, всё реже посещает Москву и живёт в ней как гость. В особный дом включается Переславль, близко стоящий к Александровой слободе, это старинное владение московских великих князей, в котором расположены большей частью вотчины московских бояр, а удельных княжеских вотчин так мало, что оказывается некого переселять во владения земщины. За Переславлем в особный двор следуют старинные русские города на большой торговой дороге на Вологду, что добросовестно отмечено летописцем:
«Лета 7077 генваря в 21 день взял царь и государь князь велики Иоанн Васильевич Ростов град и Ярославль в опришнину на память преподобного отца нашего Максима Исповедника...»
И в этих старинных, когда-то богатых и сильных центрах великих княжений не происходит особенных перемен. Некоторые удельные вотчины поступили в обмен ещё четыре года назад, когда ярославских и ростовских удельных князей насильно отправляли на службу в Казань. Нынче поступают в обмен лишь родовые вотчины князя Засекина и родовые вотчины князя Долгово-Сабурова, не играющих сколько-нибудь приметной роли в противостоянии Иоанна и его подручных князей и бояр. После обмена в этих вотчинах даются поместья новым служилым людям, которые переходят на опричную службу из земщины. Необходимо ещё раз отметить, что Иоанн печётся не об одном упрочении материальной мощи особного двора, приобретая новые земли для служилых людей и окончательно утверждаясь на северном и волжском торговых путях, которые, с неизбежным ослаблением западной, нарвской и новгородской торговли, становятся главными торговыми магистралями всего Московского царства. Его величественный идеал Святорусского государства всё ещё не угас и не может угаснуть, несмотря ни на что. Всё ещё надеясь воплотить его в жизнь, Иоанн печётся о благочестии и процветании своих любимейших и опорных Кириллова Белозерского и Троицкого Сергиева монастырей и присоединяет к ним, взяв в особный двор, Симонов монастырь, один из самых значительных и богатых в Москве.
Даже его закоренелые враги как будто решаются наконец сладить с ним доброе дело. Возвращение Быковского, пусть всего лишь с половиной его достояния, возбуждает умы литовских панов и шляхты, которые в середине 1568 года завлекаются в запутанное, для них чрезвычайно опасное предприятие. Неожиданно начинают сбываться пророческие слова недавно почившего Николая Радзивилла Чёрного, однажды брошенные им королю Сигизмунду:
— Теперь Литве грозит двойная беда: с одной стороны меч неприятельский, с другой — аркан вечной неволи.
Им имелась в виду тяжёлая, затянувшаяся война с неодолимым московским царём и наглые притязания высокомерной, неразборчивой, жадной, двуличной католической Польши, и он оказался полностью прав. Польские паны, воинственные более в пьяных речах, чем на поле сражения, давно точат хищные зубы на Малороссию и не прочь завладеть Белой Русью, которые пока что входят в состав Литовского великого княжества, захватившего эти исконные русские земли в годы тяжелейшей борьбы русского народа против монголо-татар, тогда как литовские паны и шляхта, большей частью русские по национальности и вероисповеданию, разными ухищрениями укорачивают волчий аппетит своих чересчур нахальных союзников и соседей. И вдруг наступает решающий миг. Давно серьёзно больной, Сигизмунд Август, польский король и в то же время литовский великий князь, явственно ощущает приближение смерти. В этом естественном исходе земного бытия для него особенно скверно то, что он умирает бездетным, — ужасное обстоятельство, грозящее катастрофой каждой монархии, а польско-литовской монархии грозящее едва ли не полным уничтожением. С кончиной Сигизмунда Августа прерывается династия Ягеллонов, соединяющая права и на польскую корону, и на литовский великокняжеский стол. Династический союз Литвы и Польши и без того очевидно искусствен и слаб, более призрачен, чем реален, поскольку и королевство, и великое княжество живут независимо одно от другого, управляются самостоятельно и опираются на свои собственные законы и вооружённые силы. После ухода последнего из Ягеллонов несговорчивая Литва способна вовсе оторваться от Польши и, чего доброго, сблизиться со своей исторической родиной, так или иначе связав свои зыбкие судьбы с Москвой, и тогда для польских панов, с исключительной жадностью падких на чужое добро, прощай и Малая Русь, и Белая Русь, есть от чего в беспокойство прийти и поразмыслить над грозящим бедностью будущим. Таких невозвратимых потерь польские паны и представить не могут себе, уж больно приятно завладеть чужим достоянием, не ударив палец о палец, не обнажая меча, как уже завладели довольно жирной частью Ливонии. Натурально, в воспалённые даровым приобретением головы залетает замечательная идея: пока Сигизмунд Август жив, объединить оба государства в одно, с одним сеймом и с одним королём, причём условия объединения так ловко придуманы, что в объединённый сейм в подавляющем большинстве попадут польские паны, после чего этот по числу голосов польский сейм изберёт нового короля, ещё более натурально, только такого, который будет угоден именно польскому панству, совсем так, как в тоске и печали видя