т все московские князья и бояре. Далее, в благодарность за предпочтение другим кандидатам, которых на сладкое место наберётся десятка полтора или два, новый король, не смея даже вздохом поперечить своим избирателям, беспрепятственно, бесхлопотно передаст им Малую Русь, а там можно будет приняться и за Белую Русь, хорошо бы после неё таким же чудом объединиться с Великой Русью, чтобы ни от русского государства, ни от русского духа ничего не осталось, даже воспоминания. Литовские паны и шляхта ни Малой Руси, ни Белой Руси отдавать не хотят, поскольку сами кормятся ими, но понимают, что с образованием единого, в сущности польского, государства их оттеснят на задворки, в том числе и на задворки истории, лишат права голоса, вместе с ним лишат права распоряжаться доходами, после чего и Малую, и Белую Русь всё-таки придётся полякам отдать, а отдавать, как известно, всегда труднее, чем брать. По натуре ленивый, умело ограждающий себя от треволнений государственной жизни, Сигизмунд Август с развитием недуга становится и вовсе покладист, даже и до того, что вот, мол, берите всё, что хотите, только не беспокойте меня, в чём он, в сущности, прав, уходящему в иной мир не до скудоумных земных передряг, тогда как давление на него становится сильнее день ото дня, судьба наследства его подданных только что не сводит с ума. К волчьему аппетиту польских панов присоединяют свой волчий аппетит вездесущие иезуиты, может быть, самая опасная из религиозных организаций христианского толка, которая, искусно направляемая папским престолом, жаждет объединения Польши с Литвой главным образом ради того, чтобы распространить влияние католической церкви в среде западного русского православия и отчасти уже протестантского населения, а при первой возможности предпринять крестовый поход на Москву. Немудрено, что бедный Сигизмунд Август наконец соглашается. В декабре 1568 года в Люблине собирается сейм, которому назначено объединить Литву и Польшу в новое государство — Речь Посполитую. На сейме приходится огласить условия объединения. Литовские паны и шляхта слышат своими ушами, что их намереваются кругом обмануть, оставив им лишь призрак власти и всю её внешнюю мишуру, которой дорожат одни дураки, и литовские паны и шляхта в знак своего неудовольствия и возмущения покидают заседание сейма. Покинули. А дальше что? А дальше, в сущности, ничего. Недавняя осада Улы, крохотной крепостицы близ новой московской границы, дала им наглядно понять, в каком безобразном состоянии находится литовское войско, и в прежние времена не блиставшее героическими деяниями, а нынче сникшее до убожества. Не подчинись Литва доброй волей, поляки возьмут её силой, а взять не успеют, московский царь Иоанн, не успеешь глазом моргнуть, утвердится на Немане, этой древнейшей границе русских земель. Куда, стало быть, ни кинь, везде клин. И в озабоченных умах русской части литовского панства и шляхты, то есть в умах большинства, проклёвывается здравая мысль: окончательно порвать сношения с вероломной, явным образом эгоистической Польшей, провозгласить независимость Литовского великого княжества, которую никто не отменял никогда, а на освободившийся после смерти последнего из Ягеллонов престол просить у московского государя старшего сына, недоросля ещё, неопасного по этой причине для вольностей литовских панов и шляхты, однако исключительно сильного той могущественной поддержкой, которую окажет ему Иоанн, если непримиримая Польша всё-таки вздумает выхватить изо рта у Литвы хотя бы одну только Малую Русь.
Лазутчики своевременно доносят в Александрову слободу о соблазнительных толках, которые ведутся в Литве насчёт его старшего сына. Следом за тайными донесениями скачет полномочный гонец, направленный литовскими панами втайне от польского панства, собравшегося на Люблинский объединительный сейм. Гонец испрашивает опасные грамоты для большого посольства, которое литовские паны замышляют отправить в Москву для серьёзных переговоров и торга, впрочем, пока что самим литовским панам не совсем ясно, о каких условиях торг заводить. При этом само собой совершается долгожданное чудо: литовские паны, к тому же от лица польского короля, именуют Иоанна царём.
Изумлённый Иоанн, разом почуявший новые возможности для своих дипломатических предприятий, вопрошает гонца, что означает сие. Гонец отвечает, как велено, что радные паны приказали ему употреблять этот титул, чтобы показать должную честь московскому государю и в знак своих дружеских и миролюбивых намерений. Оказанная почесть действует безотказно. Иоанн повелевает выдать опасные грамоты, а заодно с обозом гонца возвратить Быковскому вторую половину отобранного в наказанье имущества. Правда, радостная идиллия разлетается в прах, не успевает обласканный царём и великим князем гонец достичь литовского рубежа, Иоанну доставляют чёрную весть. Польские паны, вероятно, пронюхав, что затевают их забаловавшие литовские братья, тоже не дремлют. Из Вольмара выступают князья Полубенские, предводители польских отрядов, расположенных в нагло отторгнутой поляками части Ливонии, и каким-то обманом или предательством без единого выстрела овладевают Изборском, не только создавая угрозу близлежащему Пскову, но и показывая Литве и Москве, что никакого мира с московским царём и великим князем, никакого московского принца в Литву они не допустят и что всего лучше литовским панам и шляхте, залетевшим чересчур высоко, воротиться на объединительный сейм.
Повелением Иоанна Изборск отбивают, проходят истребительным набегом по нагло отторгнутой поляками части Ливонии и в зазевавшемся Витебске выжигают посад. Князья Полубенские убираются восвояси, захватив с собой изборского воеводу в качестве пленника, доказав лёгкостью отступления, что главной их целью было сорвать переговоры литовских братьев с неугодным для них Иоанном.
Иоанн не удовлетворяется военным отпором. Гонцом в неприкаянную Литву он отправляет Мясоедова с жалобой на Полубенского и с требованием воротить беспутного воеводу Изборска, а вместе с тем наказывает Мясоедову поразведать в литовских пределах:
«Которым обычаем слово в Литве и Польше носится, что хотят взять на великое княжение и на королевство царевича Ивана, и почему это слово в люди пущено? Обманом или вправду того хотят, и все ли люди того хотят, и почему то слово делом не объявится, а в людях носится?..»
Подозревает, не козни ли это беглого князя, предупреждает гонца, внушая похвальное чувство верности отечеству и презрение к подлым изменникам:
«Станет с ним говорить князь Андрей Курбский или иной который государев изменник, то отвечать: с изменником что говорить? Вы своею изменою сколько ни лукавствуете бесовским обычаем, а Бог государю свыше подаёт на врага победу и вашу измену разрушает; больше того не говорить ничего и пойти прочь; а с простым изменником и того не говорить: выбранить его, плюнуть в глаза, да и пойти прочь...»
Конечно, Мясоедов более тайный агент, посылаемый на разведку, чем случайный гонец, обеспокоенный возвращением изборского воеводы, однако ждать его сообщений предстоит немалое время, тогда как Иоанн, очевидно, угадывает, что между Литвой и Польшей завязываются такие узлы, которые грозят ему громадной, может быть, непоправимой бедой. Кое-какие меры им уже приняты, поскольку он постоянно ждёт нападения от литовских и южных украйн. Однако он мыслит более широко. Грозной преградой для объединения слишком охочих до чужого соседей может быть только прочный союз московского царя и великого князя со шведским королём и королевой английской. Из Швеции от его посольства пока что не поступает никаких определённых известий. Из Англии с большим опозданием королевским послом прибывает довольно значительное лицо, Томас Рэндолф, директор королевской почты, дипломат и тайный агент, он лишь в июле появляется в устье Двины, лишь в октябре добирается до Москвы. Промедление не нравится Иоанну, поскольку промедление любого посольства унижает не одного царя и великого князя, но и умаляет роль Московского царства в европейских делах, в которых он волей-неволей участвует. Ещё больше ему не нравится откровенная наглость английских торговых людей, которые в его землях ведут себя, точно они среди дикарей. Мало того, что английские торговые люди, ведущие торг через Нарву и Великий Новгород, оказываются в каких-то подозрительных сношениях с польским королём и литовскими воеводами и с той стороны получают странные поручения оказывать денежную помощь московским мятежникам. Едва вступив на московские рынки, они тотчас без зазрения совести набавляют на свои товары цены в пять, в шесть, в десять раз выше, явным образом намереваясь облапошить его будто бы лопоухих подданных, мол, церемониться нечего, коль дикари. Правда, английским добытчикам лихих барышей приходится на опыте убедиться, что московские торговые люди вовсе не дикари и что им палец в рот не клади. В ответ на бесстыдные предложения англичан, тоже тотчас и без зазрения совести, московские лихачи дают им ровно в два раза меньше и принимаются торговаться с таким вдохновенным остервенением, выказывая знание настоящей европейской цены, что ошалевшим вымогателям с туманного Альбиона, уже возомнившим себя колонизаторами этих богатых земель, редко когда удаётся взять более пятидесяти процентов барыша вместо желаемой тысячи. Вскоре им приходится убедиться, что способность сбивать цены является далеко не первейшей из добродетелей подданных царя Иоанна, у которых и самому искусившемуся в разного рода проделках британцу впору учиться.
Иоанн широко открывает свои порты всему европейскому торговому люду, не справляясь с национальностью и вероисповеданием. В Великом Новгороде обосновываются голландцы, которые за тридцать тысяч рублей выкупают право свободной торговли. Через Нарву ходят англичане других торговых объединений и усердно ставят палки в колёса первооткрывателям из Московской компании. Первой пробившая дорогу на московские рынки, Московская компания испрашивает у Иоанна монопольное право и в ожидании жалованной грамоты улавливает московских торговых людей, предоставляя им обширный товарный кредит, рассчитывая долговыми обязательствами привязать их к себе и уж потом сорвать-таки с них вожделенные барыши процентов в пятьсот или шестьсот. Однако, пользуясь краткостью северной навигации, московские торговые люди, едва английские корабли отваливают от пристани святого Николая, принимаются сбывать в долг полученные товары ниже цены, которую придётся уплатить через год, когда вскроется замерзающее Белое море. Английские конкуренты из Нарвы, которым укорачиваются этой фантастической операцией их барыши, только рты разевают от удивления: что, мол, за глупый народ, как есть дикари! В действительности московские торговые люди спешат спустить английский товар подешевле, чтобы как можно скорей получить наличные деньги и в течение года несколько раз пропустить их в оборот, так что весной сполна возвращают кредит и успевают накрутить кое-что сверх того. Когда же их всё-таки объегоривают тёртые европейские жулики, которым тоже палец в рот не клади, московские торговые люди, не сморгнув глазом, в драку не лезут, не держат обиды, но отвешивают поклон и просят отпетых жуликов принят