Глава седьмаяКРУШЕНИЕ НАДЕЖД
А вологодская крепость нужна позарез. Непредвиденным доказательством этой необходимости на Иоанна леденящим градом сыплются страшные беды, способные, каждая по отдельности, тем более соединившись во времени между собой, сокрушить Московское царство.
Первая беспощадная весть намётом скачет из Крыма и наконец в северной Вологде настигает его. Слабому султану Селиму очень хочется идти след в след с победоносным отцом Сулейманом Великим, вечная драма малодаровитых детей, его беспрестанно подзуживают астраханские беженцы и слабые в бою, однако опытные в интригах литовцы. Один крымский хан из понятного страха за свои будущие доходы усердно отговаривает его, довольно правдоподобно расписывая тяготы большого похода по южным русским степям. Селим, как и положено малодаровитому отпрыску, долго колеблется и всё же весной 1569 года направляет в Кафу свой гребной флот, которым две с половиной тысячи закованных в цепи гребцов переправляют около пятнадцати тысяч лёгкой турецкой конницы, около двух тысяч регулярной пехоты, насильственно набранной большей частью среди порабощённых греков и волохов, и тяжёлые осадные пушки. Касим, здешний паша, получает повеление со всем этим войском двинуться к Переволоке, соединить в этом месте Дон и Волгу судоходным каналом, стало быть, Азовское море с Каспийским, подступить к Астрахани и взять её скорым приступом или рядом с ней соорудить турецкую крепость и зимовать в ней в ожидании подкреплений. Тем же повелением султана Девлет-Гирей должен выступить с конной ордой на помощь Касиму.
Иоанн лишён возможности постоянно держать большие силы в Астрахани, на Переволоке, тем более на Дону, поскольку в его распоряжении по-прежнему главным образом ополчение служилых людей, которое ему так и не удалось заменить регулярной пехотой, а ополчение через два, через три месяца необходимо распускать по домам, чтобы передохнуть, подкормиться и ещё на месяц-другой запастись кормом из своих закромов. В степях у московского царя и великого князя только сторожи да станицы служилых казаков, которые с непомерной охотой пускаются в любой разбой и грабёж, однако до того малочисленны, что неспособны сразиться с серьёзным противником в открытом бою. При одном виде противника они везде отступают, несмотря и на то, что турецкое войско растягивается в степи, часто надолго задерживается на мелях и волоках и может быть без большого труда разгромлено по частям. В числе турецких гребцов оказывается Семён Мальцев, московский посол, схваченный ногаями и по обычаю кочевых народов проданный в рабство. Позднее он так опишет этот странный поход:
«Каких бед и скорбей не потерпел я от Кафы до Переволоки. Жизнь свою на каторге мучил, а государское имя возносил выше великого государя Константина. Шли суда до Переволоки пять недель, шли турки с великим страхом и живот свой отчаяли; которые были янычары из христиан, греки и во лохи, дивились, что государевых людей и казаков на Дону не было; если бы такими реками турки ходили по фряжской и венгерской земле, то все были бы побиты, хотя бы казаков было 2000, и они бы нас руками побрали: такие на Дону природные укрепления для засад и мели...»
Приблизительно те же подробности продвижения турецкого войска передаёт в своих тайных грамотах добросовестный наблюдатель Афанасий Нагой, что в сотый, в тысячный раз убеждает царя и великого князя, что для правильной обороны Московского царства с его обширными, со всех сторон настежь раскрытыми рубежами необходима регулярная армия, которой он не может создать, не потому что не понимает необходимости или не желает из глупой прихоти оголтелого самодержца, а по отсутствию средств в его царской казне и по упрямому сопротивлению бестолковых витязей удельных времён, которые только и навострились, что саблей махать, да по милости сребролюбивых монахов, не желающих поступиться хотя бы частью накопленных, праздно схороненных по подвалам сокровищ. Будь у него регулярная армия, подготовленные, дисциплинированные полки твёрдо стояли бы в разумно выбранных, заранее отведённых местах и в самом начале движения, используя преимущества местности, уничтожили бы пришельцев уже на первых переходах непрошеного нашествия. Теперь же, как и всегда, потеряно драгоценное время, Астрахань может пасть со дня на день, казанские татары изменят наверняка, Казань будет осаждена и, может быть, даже потеряна по слабости гарнизона и ненадёжности большей части воевод, за опалу почитающих службу в этакой дали. Стрясись такое несчастье, любое выступление от литовских украйн поставит его в положение безвыходное, безысходное. Того гляди в самом деле придётся бежать к явно негостеприимной королеве Елизавете, что оскорбит в нём достоинство человека и втопчет в грязь достоинство царя и великого князя, которым он так дорожит. Если разобраться, ему даже некого послать против турок, все набольшие воеводы так или иначе повинны в измене, в медлительности, в неумении воевать, в откровенном нежелании с буквальной точностью исполнять его повеления. И кого же он вынужден выбрать? Петра Серебряного-Оболенского, который загубил прикрытие под Копием, бросил на произвол судьбы своих служилых людей и ускакал, чуть ли не один-одинёшенек, в Полоцк! А лучше, надёжнее этого храбреца и нет у него никого.
Пока Пётр Серебряный-Оболенский скачет, значительно медленнее, чем из-под Копия, в Нижний Новгород и сзывает нижегородское ополчение, вновь уходит в песок бесценное время. Нисколько не полагаясь на своего некстати прыткого воеводу, Иоанн спешно гонит посольство с большими дарами и предложением мира к Касиму, на что Касим отвечает по-татарски своеобразно: дары принимает, прищёлкивая от удовольствия языком, в течение трёх дней угощает и чествует московских послов, а на четвёртый бросает их в тюремную яму — обычная участь московских послов у агарян.
Пускает Иоанн в ход и главный свой козырь, который, по всему видать, доставляет ему удовольствие. Всякий раз, когда он попадает в тяжёлое положение, он устрашает противника, он стремится так его напугать, чтобы заранее, ещё до кровавого столкновения парализовать его волю и выиграть не столько силой оружия, сколько неоспоримым превосходством своего отточенного, изощрённого интеллекта.
Десятки скороконных гонцов разносят по сторожам и казачьим станицам его повеление: пустить по степи слух, который сам собой распространится быстрее пожара, что у Петра Серебряного-Оболенского под рукой тридцать тысяч конных и оружных служилых людей, хотя в нижегородском ополчении не наберётся и трёх, что из Москвы выступает князь Иван Бельский, у которого под рукой не менее ста тысяч опять-таки конных и оружных служилых людей, что ногаи готовы выступить на подмогу московским полкам и что персидский шах присылал к московскому царю и великому князю бить челом о союзе.
Не успевает он раздать самые неотложные повеления, как возвращаются его послы Воронцов и Наумов, удержанные в Швеции не менее года, отчасти в качестве любезных гостей, отчасти в качестве пленников. Послов препровождают без промедления в Вологду. Воронцов докладывает царю и великому князю о своих премногих мытарствах, обидах и унижениях да о внезапной перемене правления в той предательской Швеции.
Поначалу московских послов принимают в Стокгольме с той честью великой, какая достойна московского царя и великого князя. Король Эрик приглашает послов на обед, но вдруг падает в обморок и не в силах выйти к столу. С того тёмного дня послов лишают возможности вести переговоры с самим королём. На все их запросы им вежливо отвечают, что король болен или в войсках, собранных для отпора несносным датчанам. Переговоры приходится вести с вельможами Эрика, что послы почитают за унижение чести своего государя. Они требуют подписать мирные грамоты и выдать вдову Катерину, как договорились в Москве. Им отвечают, что отнимать жену от мужа, мать от детей противно христианским законам и Богу, что выдача Катерины обесчестит московского царя и великого князя в глазах всех христианских народов, что у польского короля имеется и другая сестра и что король Эрик, находящийся, правда, с Польским королевством в войне, будто бы обязуется достать её для московского царя и великого князя. Воронцов и Наумов резонно винят шведскую сторону в клятвопреступлении и во лжи и требуют приёма лично у короля, говорят:
— Государь наш берёт у вашего государя сестру польского короля Катерину для своей царской чести, желая возвышенья над своим недругом и над недругом вашего государя, королём польским.
Вместо прямого ответа на вполне резонный запрос московских послов замышляют перевести в одно из подгородных сёл будто бы ради их безопасности. Послы отказываются наотрез, объявив, что своей волей никуда не поедут, а пусть король делает с ними, что хочет, однако никакой вины их перед королём нет, тогда как в село послов отсылают за какую-либо вину. Не сломив их патриотического упорства, их вынуждены ввести к королю. Эрик, действительно больной и растерянный, им говорит:
— Мы не дали вам ответа до сей поры потому, что здесь завелись дурные дела от дьявола и от дурных людей, и, кроме того, датская война нам мешала.
Король не лукавит. Дела завариваются дурные и тёмные. Каким-то образом давно арестованный Юхан получает свободу и плетёт заговор против старшего брата, то ли тронувшегося в и без того слабом уме, то ли нарочно для успеха заговора объявленного помешанным, как с той же неправедной целью не постеснялся князь Курбский именовать Иоанна царём с совестью прокажённой, «какой не встретишь и у народов безбожных». Большая часть своевольных баронов переходит на сторону многомятежного Юхана. Оставшись один, не представляя, на кого опереться в беде, Эрик ещё пытается вновь арестовать Юхана и в случае удачи обещает терпеливо ожидающим московским послам, что Катерину в залог мира и дружбы они всенепременно получат, как записано в изготовленных грамотах, на этот раз в самом деле вдову. Когда же его запоздалое предприятие не удаётся, Эрик им объявляет, что, спасаясь от кровожадного брата, побежит вместе с ними в Москву. Воронцов и Наумов на свои ладьи принять шведского короля соглашаются и, превышая свои полномочия, заверяют со своей стороны утесняемого монарха, что московский царь и великий князь всенепременно поддержит своего шведского брата и даст ему войско, чтобы перепуганный Эрик мог воротить себе ускользающий трон. Доносит ли кто мятежным баронам о содержании переговоров, улавливают ли они обострённым чутьём загово