рщиков, что Эрик может бежать и воротиться с московскими ратями, которыми они будут раздавлены, как орех, только московским послам более не дозволяют встретиться с обречённым на заклание Эриком. Выясняется, что против мятежных баронов его поддерживает одна молодёжь, главным образом ученики школы, открытой им при дворе. Одного из учеников Эрик тайно отправляет к московским послам. Воронцов недоверчив и по-своему мудр, то есть мудр по-московски, с уважением к старости, к родовитости, с презрением к молодости, не доросшей мешаться в серьёзные дела государства. Он выпроваживает молодого детину, как он его именует в отчёте своему государю:
— То дело великое, верити тебе в таком деле нельзя, ещё молод еси, а мы тебя не знаем.
Неделю спустя молодой детина вновь пробирается к московским послам и предъявляет им оттиск личной королевской печати. Приходится, скрепя сердце, слушать его. Молодой детина подтверждает желание Эрика бежать в пределы Московского царства. Воронцов и Наумов, чуя неладное, спешно собираются в путь, махнув рукой на договорные грамоты. Эрик готовит казну, чтобы погрузить на ладьи, «да поспешил брат его Яган, его изымал и посадил в заточенье». В самый канун мятежа Эрик ещё успевает встретиться с ними, чтобы сообщить, что мятеж начался, Воронцов вопрошает его:
— Как давно зачалось это дело?
Эрик описывает ход недобрых событий поспешно и кратко:
— С тех пор как от вас из Руси пришли послы мои. Я был тогда в Упсале. У них начала быть тайная измена против меня. Я был заперт. Если бы в мои земли не явились датские люди, то мне бы уже на своей воле не быть. А как датские люди пришли, то они меня выпустили для того, что некому стало землю оборонять, с той поры стало мне лучше. Если брат Юхан меня убьёт или пленит, то царь бы Юхана королём не держал.
Воронцов и в эту драматическую минуту с сознанием долга вопрошает о королевне. Лишь на краю гибели Эрик наконец изъясняет всю нелепость своего предложения:
— Я велел то дело посулить в случае, если Юхана в живых не будет. Я с братьями и с польским королём, и с другими порубежными государями со всеми в недружбе за это дело. А другим чем всем я рад государю вашему дружить и служить. Надежда у меня вся на Бога да на вашего государя. А тому как статься, что у живого мужа жену взять?
Двадцать девятого сентября мятежники вступают в Стокгольм. Город наполняется звоном оружия. Сторонники Эрика сопротивляются слабо. Мелкие стычки скоро превращаются в мародёрство, неизбежный исход всякого мятежа. Алчущие добычи солдаты врываются на подворье московских послов, сбивают замки, забирают серебро и меха, самих послов обирают до нитки. По счастью, на шум является собственной персоной принц Карл, младший брат мятежного Юхана, самый благоразумный из беспутных наследников Густава Вазы. Воронцов, стоя в одной исподней рубашке, не страшась обнажённых мечей, обличает грабителей, говоря, что какого рода дела творятся только в вертепе разбойников, а не в христианской стране. Принц Карл изгоняет зарвавшихся мародёров, изъявляет своё глубокое сожаление, обещает примерно виновников безобразия наказать и лжёт, будто это у них в благочестивых рядах единственный пример беззакония, неизбежного при перемене правления, и объявляет, что Эрик свергнут с престола как безумный тиран, а Юхан чуть ли не жаждет жить с московским царём. Вместо примерного наказания мародёров и возвращения похищенного добра московских послов принуждают отписать своему государю, что они живы-здоровы, и ни под каким видом не поминать, какому унизительному бесчестью подвергли его послов разнузданные прислужники нового короля. Однако Воронцов держится величественно, непреклонно и наотрез отказывается «лгати своему государю». Помаявшись с ними, никакими ухищрениями не сломив примерного мужества Ивана Михайловича, в октябре московских послов препровождают в Або и восемь месяцев держат под стражей, а некоторое время спустя туда же препровождают несчастного Эрика, которого всета-г ки не решились убить, и тоже держат под стражей, правда, его держат под стражей до конца его дней.
Если улавливать в истории многообразную цепь не всегда различимых причин и на разные лады неотвратимых последствий, если под зыбкой поверхностью ярко раскрашенных личных претензий и молниеносно свершаемых дворовых переворотов нащупывать истинные корни событий, нельзя не признать, что с внезапным и довольно случайным низложением, может быть, не совсем твёрдого в уме Эрика московский царь и великий князь в своей внешней политике теряет почти все опоры, без сомнения, все или почти все свои преимущества. Ему на собственной шкуре предстоит испытать трагическую судьбу государства Российского, всегда верного своим обязательствам, порой в ущерб собственным интересам, всегда предаваемого низменным коварством суетных европейских держав, никогда и ни в чём не упускающих своих барышей, всегда вынужденного отбиваться от наседающих отовсюду врагов и неизменно сохраняющего своё омытое большой кровью достоинство, которое присуще народу свободолюбивому и могучему, неспособному униженно выпрашивать подачку у сильных мира сего.
На юге у него голодные орды кровожадных татар, а отныне и хищные турки, создавшие пока что самую могущественную и непобедимую державу Европы и Азии, перед которой в страхе трепещут все европейские властители и монархи. На западе против него Литва и Польша, ведущие между собой постыдный, своекорыстный торг, который грозит превратить этих в общем-то порознь слабых противников в единую, многолюдную и обширную Речь Посполитую. Отныне и Швеция, чуть было не ставшая надёжной союзницей, неумолимым совпадением интересов становится долговременным и заклятым врагом, позднее захватчиком и оккупантом, поскольку новый шведский король, женатый на родной сестре польского короля, наследнице литовского великокняжеского стола, не может не превратиться, лишь бы удержать незаконно прихваченную корону, в верного союзника польского короля и, следовательно, в непримиримого противника Иоанна, а с отпадением Швеции рушатся и надежды на союзные отношения с Англией. Уж кто-кто, а Иоанн, который любит и умеет в нужный момент показать свой железный кулак, не может не знать, что в союзники берут только сильного, выгодного партнёра, да и много ли для него теперь толку в Англии, которая за тысячи вёрст от его рубежей и не соприкасается ни с его врагами, ни с ним самим. Тем не менее он принимает эту грозную новость с внешним спокойствием. Тысячу раз оскорблённое, одинокое детство воспитало в нём бесценную в политике скрытность и проницательность, твёрдость характера и гибкий, неустанно ищущий, находчивый дух. Новый шведский король, возвращая униженное, обобранное до нитки посольство московскому царю и великому князю, просит выдать опасные грамоты для своего большого посольства, которое он намерен в ближайшем будущем направить в Москву для переговоров о мире. За этим предложением Иоанн угадывает бесстыдную ложь: просто-напросто новый шведский король, узурпатор, преступник, страшится, как бы московские полки не пришли на помощь его низложенному старшему брату, чем его смещённый Эрик пугал, и пытается приманкой посольства предотвратить войну с опасным соседом, к которой он не готов, которую не в силах вести, пока не утвердится на захваченном троне и не покончит миром с датчанами, а утвердится на троне, замирится с датчанами, тогда сам, один, или в союзе с поляками пойдёт непримиримой войной на Москву.
Может быть, в этот удобный момент Иоанн и отправил бы к финским украйнам новгородское ополчение, которого одного достало бы для сокрушительной победы над пока что растерянным Юханом, да у него безрассудные турки роют канал между Доном и Волгой, у него только что гнусной изменой без единого выстрела сдали Изборск, у него Великий Новгород ненадёжен, он вынужден выселить едва ли не четверть этого самого новгородского ополчения подальше от соблазнительных рубежей. В таких крутых обстоятельствах ему приходится дорожить каждым полком, к тому же ему всё меньше верится в то, что воеводы, отправленные к финским украйнам, не перебегут на службу к шведскому королю, поставленному на трон своеволием шведских баронов, как они перебегают на службу к польскому королю, соблазнившись возможностью пополнить ряды таких же своевольных вельмож, как они.
Его размышления остаются невысказанными. Он подписывает опасные грамоты, как будто ничего не случилось, однако опасные грамоты составляются, тоже как будто ничего не случилось, в полном согласии со старинным обычаем, который предписывает шведским послам следовать в Великий Новгород, а не в Москву, как просил Юхан, и вести переговоры с новгородским наместником, точно желает этим сказать слишком высоко залетевшему Юхану: так было всегда, так будет и впредь, ничего не изменится в угоду тебе. Понимает ли он, что своим упорным нежеланием видеть шведское посольство в Москве он наносит чувствительное оскорбление новоявленному шведскому королю и тем самым заранее обрекает на неудачу любые переговоры о мире и приобретает, в добавление ко всем прочим напастям, ещё одного, личного и озлобленного врага?
В своих дипломатических посланиях он с таким тщанием различает все степени величества, как выражается он, он так тонко чувствует все степени оскорбления и унижения не в одних словах, но и в тоне письменной речи, чуть ли не в запятых, что, разумеется, не может не понимать, что указанием на старинный обычай кровно ущемляет достоинство преступного самозванца и что заранее отрезает все пути к заключению мира.
Но в том-то и безотрадность сложившихся обстоятельств, что, как бы он ни написал, в каких бы любезностях ни рассыпался, исход переговоров известен заранее. Отыщи он хоть один шанс на успех, он во имя безопасности Московского царства не почёл бы зазорным унизиться, он извивался бы перед новым шведским королём, как только что пришлось извиваться перед каким-то ничтожным Касимом. А не остаётся надежды, он предпочитает достоинство московского царя и великого князя без нужды не марать, достоинство московского царя и великого князя в неприкосновенности сохранить и, что называется на прощанье, своего предполагаемого противника хотя бы поставить на место.