Выходит, некто, претендующий на титул и роль московского великого князя вместо Иоанна Васильевича всея России, всё-таки на какое-то время объявляется в Великом Новгороде. Им не может быть ни удельный князь Старицкий, три месяца назад погибший на Богане в крестьянской избе, ни тем более Георгий Васильевич, рождение которого великой княгиней Софией было с самого начала злостно выдуманной легендой, направленной против великого князя Василия Ивановича, а позднее против его сына Иоанна Васильевича. Возможно, какой-то авантюрист, предприимчивый негодяй, верно почуяв, насколько тревожно и неустойчиво то переходное время, принимает на себя имя либо одного, либо другого, положив начало кровавому русскому самозванству, сплетает заговор против законного московского государя и вовлекает в него не только обиженного архиепископа Пимена, но и Висковатого, и Алексея Басманова, и Афанасия Вяземского, который предупредил же кого-то о готовящемся новгородском походе, также возможно, что сам архиепископ Пимен извлёк на свет божий старую легенду о рождении великого князя Георгия, подобрал подходящего человечка и поставил его во главе заговора вместо себя, поскольку новгородцы без князя не станут подниматься ни на какое, хоть доброе, хоть преступное, дело.
Как бы там ни было, ни шестого, ни седьмого января на Городище не свершается никаких более достоверных событий. Восьмого января, в воскресенье, Иоанн вполне мирно отправляется к обедне в Софийский собор. Должно быть, архиепископа Пимена жжёт сознание вины, предчувствие надвигающейся беды или житейская страсть забежать мелким бесом вперёд. Он отправляется навстречу царю и великому князю с иконами и хоругвями, что мало вяжется с поседелыми обычаями Великого Новгорода, не привыкшего оказывать особенных почестей московским, чуждым властям. Крестный ход во главе в Пименом и отряд телохранителей во главе с Иоанном, ложью летописных сказаний, игрой случая или злорадной шуткой судьбы, встречаются на мосту через Волхов, где по традиции многих беспокойных веков сталкиваются лоб в лоб постоянно враждующие между собой новгородцы, в остервенении наминают друг другу бока, а после драки творят скорый суд и расправу над побеждёнными, когда кулаком, а когда и мечом, и кое-кого сбрасывают с моста вниз головой. Архиепископ Пимен с приличной кротостью на лице пытается благословить царя и великого князя, осеняя крестом. Однако грозный царь Иоанн ко кресту не подходит, зловеще говорит оторопелому Пимену:
— Ты, злочестивый, в руке держишь не крест животворящий, а оружие и оружием этим хочешь уязвить наше сердце: со своими единомышленниками, здешними горожанами, хочешь нашу отчину, этот великий богоспасаемый Новгород, предать иноплеменникам, литовскому королю Сигизмунду. С этих пор ты не пастырь и не учитель, но волк, хищник, губитель, изменник, нашей царской багрянице и венцу досадитель.
Обвинение в измене, грозящее смертью, архиепископу Пимену предъявлено публично. Именно на мосту, на том месте, где возмущённые новгородцы творят на скорую руку суд и расправу и прибегают к помощи Волхова, и Пимен не возражает, может быть, он потому и забегает вперёд, как забегал вперёд в Успенском соборе против своего соперника митрополита Филиппа, может быть, потому и выступает навстречу своему грозному обличителю и судье с иконами и хоругвями, что рассчитывает благообразием крестного хода задобрить, умилостивить его, да и вокруг, среди попов, дьяконов, иноков и прихожан, идущих с крестами, отчего-то не раздаётся ни громкого протеста, ни хотя бы законного ропота: ведь тяжкое обвинение предъявлено архиепископу, высшему духовному, глубоко почитаемому лицу Великого Новгорода, тогда как чванливость новгородцев всем новгородским известна во всех уголках Московского царства, здесь не привыкли давать в обиду своих, даже если свой человек кругом виноват, здесь перед московскими страху не ведают. Обвинение принимается удивительно мирно. Иоанн тоже ограничивается одним обвинением и следует за Пименом в Софийский собор. Пимен служит обедню. Читает Евангелие. С хоров торжественно льются стихиры, православные песнопения. Иоанн истово молится, от только что обличённого Пимена получает причастие, без которого обедня была бы неполной. После обедни направляется на подворье архиепископа, вкушает пищу в столовой палате. По приглашению архиепископа на обеде присутствуют те игумены и архимандриты, которые будто бы уже уничтожены и погребены первым же повелением Иоанна, как только опричники вошли в ворота Великого Новгорода. Иоанн всем своим поведением и в соборе, и в столовой палате показывает, что он не погромщик, не обуреваемый чёрными страстями злодей, но спокойный, строгий и праведный судия. Только после обеда он вызывает телохранителей, будто бы вопит страшным голосом, как уверяет многократно солгавший летописец, едва ли сам приглашённый к обеду, писавший по слухам, однако в такой тягостной, напряжённой, предгрозовой атмосфере и слабый шёпот покажется воплем. На Городище препровождают архиепископа Пимена и его ближних людей. Дворецкий Лев Салтыков, протопоп Евстафий, духовник Иоанна, взявший на себя роль полицейского, и опричные воеводы изымают казну владычного дома, отчасти наполненную утаёнными пошлинами и данями, не показанными в льготных грамотах, из ризницы Софийского собора забирают иконы, со звонницы снимают колокола, снимают софийские так называемые Корсуньские двери и, как двери тверского Спасо-Преображенского собора, отправляют в Александрову слободу: любитель аллегорий и символов, Иоанн превращает те двери в знак унижения Твери и Великого Новгорода, уже не перед Москвой, как проделал его строгий дед с колоколами новгородской Софии, но перед необоримой властью московского царя и великого князя.
На Городище заводится следствие. На очную ставку предъявляют Василия Данилова, бывшего главу Пушкарского приказа, обличённого вора и заговорщика, двух пушкарей, литвина и немца, пойманных с грамотой, писанной к литовским властям, Сабурова, Юрьева, в обозе доставленных из Москвы, новгородского дьяка Бессонова, другого дьяка, Румянцева, и их подчинённых, уже сознавшихся участников заговора, пособников в финансовых махинациях новгородских монастырей и архиепископского двора. Пимен, видимо, свою вину признает, по крайней мере в нарушении льгот, прописанных в грамотах, полученных от царя и великого князя. Участников очной ставки, отыгравших свою последнюю роль, предают смертной казни и тела выставляют на всеобщее обозрение, как старинный обычай велит. Иоанн отправляет послание митрополиту Кириллу. В послании он извещает о том, что Пимен виновен, и просит пастырского совета, как с ним поступить. Митрополит Кирилл, не мешкая, созывает освящённый собор и предаёт гласности послание царя и великого князя. Освящённый собор приговаривает, не сморгнув глазом, а митрополит Кирилл утверждает в ответном послании, что «приговорили они на соборе новгородскому архиепископу Пимену против государевой грамоты за его бесчинье священная не действовать». Опираясь на приговор, вынесенный освящённым собором, подтверждённый митрополитом, Иоанн имеет право на месте, на площади Великого Новгорода, отнять у Пимена жизнь или на худой конец лишить его высокого сана. Он не делает ни того, ни другого. Больше всего он опасается быть обвинённым в бесчинстве, не столько здесь, на земле, сколько там, на беспристрастном небесном суде. Он находит необходимым, как поступил и в деле митрополита Филиппа, предать Пимена открытому, правильному суду, не говоря уж о том, что Пимен ещё нужен ему для обличительных очных ставок в Москве, и он вновь обращается к митрополиту Кириллу с письмом. Он извещает, что всего лишь «архиепископу Пимены служити не велено», и настаивает: «А сану бы с него до подлинного сыску и до соборного уложения не снимати». И не с одним митрополитом Кириллом он держит совет в этом сложном, тяжёлом, чрезвычайно запутанном, кровью пропитанном деле. Дознание обнаруживает, что едва ли не все новгородские монастыри повинны в неправом стяжании, заражены ересью и склонны к измене. Лишь одну-единственную обитель, поставленную в торговой стороне Великого Новгорода, не затронула прилипчивая зараза, может быть, усердием благочестивого старца Арсения, затворника, праведника, заслужившего почтенную славу святого. Время от времени Иоанн, неутомимый молельщик, посещает эту обитель и выслушивает советы Арсения, а заодно со смирением принимает и его жестокие обличения, отчего-то не давая воли своему будто бы неудержимому гневу, будто бы единственной причине безжалостной расправы с новгородским духовенством, подьячими и боярами.
Шаг за шагом нащупываются потаённые нити обширного, разветвлённого заговора и не менее обширного воровства из доходов казны. На Городище доставляют «владычных бояр, и иных многих служилых людей, и детей боярских, и гостей, и всяких градцких и приказных людей, и изрядных и именитых торговых людей», по свидетельству новгородского летописца, другими словами, вместе с архиепископом Пименом обвинёнными в измене и воровстве оказываются его бояре и его служилые люди, верхушка так называемого архиепископского полка, верхушка новгородского управления, новгородские бояре, наиболее влиятельные из богатых и именитых людей, ведущих западную торговлю и по этой причине больше других заинтересованных в объединении с соседней Литвой, перекрывающей прямую дорогу на Ригу и в ганзейские города. Что, в сущности, нужно этой церковной, приказной и торговой верхушке Великого Новгорода? Всем им, людям корыстным, и богатым купцам, и приказным, и казне архиепископа, и монастырям, которые давно превратились в переполненные ходовым товаром торговые лавки, по своим оборотам превосходящие самый богатый купеческий дом, необходимы прежние льготы и привилегии, прописанные в отобранных или исправленных грамотах, необходима свободная, желательно беспошлинная торговля, традиционно идущая сквозь Ливонию на Ревель и Ригу и сквозь Литву и Польшу по всему южному побережью Балтийского моря в умирающие, но ещё не умершие ганзейские города, а через них в Нидерланды и Англию, во Францию и Баварию, откуда рекой потекут барыши. Неожиданная война Московског