Что ни думай, как ни вертись, из этого тяжелейшего положения имеется только два выхода, иного ничего не придумаешь. Первый выход известен с кровавых удельных времён, когда наследниками престола являлись всё члены фамилии, начиная с какого-нибудь замшелого дяди до внучатых племянников самых сомнительных степеней, отчего витязи удельных времён до одури перебирают всех своих предков, если не от Рюрика, то хотя бы от Владимира Мономаха. Иоанн и в этом отношении вступает в новое время, когда престол передаётся только от отца к сыну и внуку, но, как и во многом другом, ещё держится и старины, тоже усердно пересчитывая предков не только от Владимира Мономаха, но и от цезаря Августа. По этой причине он всё-таки приглядывается к своей старинной и новой родне. Правда, ничего путного, кроме отчаяния, он и тут не находит. Всё это мелкие, ничтожные люди, которым он не поручил бы не то что большого, а никакого полка, разве что малую сторожу в степи, да и то, да и то... ежели никакой опасности нет. Иван Мстиславский, его двоюродный брат, легковесен и неумён, может быть, и умней сына Фёдора, а всё-таки глуп, к тому же летами стар и на старости лет, кажется, и остатки ума растерял. О других он и думать не хочет. Единственно от безысходности своего положения он приглядывается к приблудному герцогу Магнусу, которого без заслуг возвысил в ливонские короли. Совсем неспроста он предложил ему в супруги племянницу, дочь удельного князя Владимира. Конечно, в первую голову он стремится привязать к себе узами столь высокого брака этого малознакомого, вовсе постороннего человека, тоже, сдаётся, витязя удельных времён, чтобы тот, действительно став королём, не продал его за алтын. Да только ли этакая крепость у него на уме? Женившись на Евфимии или Марии, приблудный Магнус становится его близким родственником, чуть ли не ближе Ивана Мстиславского. В таком случае, ежели обстоятельства повернутся благоприятно, не ему ли передать державу и власть, если Иван, пока что бездетный холостяк, всё-таки пострижётся в монахи, а Фёдор так и не наберётся ума и здоровья? Эта мысль продумывается им глубоко. Устраивая в честь приблудного Магнуса пышный приём, он даже находит нужным на всю палату громко сказать, так что слышат все подручные князья и бояре, а с ними и приглашённые на приём иноземцы, которые спешат передать эту странную, если не страшную новость всем заинтересованным лицам Европы:
— Любезный брат, ввиду доверия, питаемого ко мне вами и немецким народом, и моей преданности последнему, ведь я сам происхождения немецкого, саксонской крови, несмотря на то, что имею двух сыновей, одного семнадцати, другого тринадцати лет, ваша светлость, когда меня не станет, будет моим наследником и государем моей страны, и я так искореню и принижу моих подданных, что попру их ногами.
Документ иноземный, чужой соглядатай выражается выспренне и неуклюже, на великолепный слог Иоанна не остаётся даже намёка, тем не менее даже из этого пошлого месива чуждых традиций и представлений можно понять, что в первую голову он следует своему любимому правилу: он пользуется случаем попугать своих своевольных князей и бояр, которых никакие опалы и казни неспособны отвадить от заговоров, измен и предательств, хотя уже понимает, что своевольных князей и бояр не остановит никто и ничто, пользуется случаем попугать и старшего сына Ивана, который уклоняется в сторону от государственных дел, давая понять умеющим понимать, что в таком случае праотеческий стол может принять иноземец, хотя он с такой исключительностью предан заветам и памяти прародителей, что ни при каких обстоятельствах не допустит иноземца на прародительский стол. И всё-таки приблудный Магнус какое-то время у него на примете, может быть, в качестве опекуна приглуповатого Фёдора, а не как самостоятельный, полновластный правитель. Позорное бегство из-под Ревеля-Колывани лишает его и этой слабой надежды. Правда, он продолжает приваживать приблудного Магнуса, после кончины Евфимии обещает женить его на Марии, а тоже не может не понимать, что приблудный Магнус ему не наследник, не опекун его сыновьям.
Возможно, конечно, усыновление внебрачного сына, если внебрачные дети имеются. Продажные клеветники всей разнообразно и грязно развращённой Европы удостоверяют почтенную публику в его неутомимом распутстве и рассказывают жуткие вещи: девок портит десятками, сотнями, мужних жён отнимает у законных мужей и сильничает чуть не у тех на глазах, то ли жеребец, то ли сорвавшийся с цепи кобель, однако никому в голову не пришло указать на вереницу побочных детей, мальчиков или девочек, каковых при столь безоглядном разгуле яростной плоти должно бы было появиться на свет несколько дюжин, если не полк. Стойко держится легенда о его брате Георгии, в смутное время появятся Лжедмитрий I и Лжедмитрий II, кажется, тут бы и объявиться всем этим внебрачным мальчикам и девочкам с соответственными свидетельствами их матерей, однако не появляются, ни слухов о них, ни легенд, поскольку в действительности не имеется ни разгула яростной плоти, ни побочных детей.
Ему остаётся второй выход из сложного положения: необходимо жениться в надежде иметь третьего, четвёртого, пятого, на этот раз, Бог даст, здорового, полноценного сына, жениться уже в третий раз, что не очень-то вяжется с его полумонашеским образом жизни, да и печальная судьба Анастасии, ещё более печальная судьба Марии поневоле дают урок осторожности и множат сомнения: двоих отравили, не отравят ли третью?
В конце концов, подавив сомнения и колебания, он поручает своим приближённым, как стародавний обычай велит, собрать в Александрову слободу невест со всего Московского царства. Невест собирается, говорят, приблизительно тысячи две, всех сословий, от пятнадцати до шестнадцати лет, как тот же старинный обычай определяет возраст замужества. Первоначально каждую из невест осматривают ближние бояре, затем представляют царю и великому князю. Иоанн отбирает две дюжины наиболее подходящих на его взгляд, их опять сортируют, так что пригодных для брака остаётся только двенадцать.
Невеста царя и великого князя мало того, что должна быть без изъяна, мила и по-русски пригожа, она должна быть абсолютно здорова, невинна и плодородна. По этой причине каждую из двенадцати возможных царских невест тщательно осматривают опытнейшие московские повитухи, познавшие все тонкости многотрудного бабьего дела, а после них своё искусство являет астролог и лекарь Бомелий, вестфальский немец, Андреем Савиным вывезенный из Лондона, без сомнения, осматривает с надлежащей дотошностью, пока у него не остаётся сомнений в полном и надёжном здравии каждой из возможных производительниц царских наследников.
Понятное дело, вокруг невест плетутся интриги: честь уж слишком великая, соблазн пребольшой — породниться с царём, такое родство сулит и высокое положение, и привилегии, и прибытки, без чего русский человек никакой власти не мыслит, по его убеждению, власть для того и дана, чтобы взять, а там и перспектива со временем превратиться в деда или хотя бы в дядю наследника. Тут на страже царских и собственных интересов твёрдо стоит неумолимый Малюта Скуратов-Бельский. Носятся слухи, будто дьяк Булат Арцыбашев, пытавшийся протиснуть в невесты сестру, был им убит. Может, и лгут, у клеветы язык без костей, однако всем известно доподлинно, что рекомый Малюта не ведает ни угрызений совести, ни стеснения в средствах, и многим достаточно одного его слова, чтобы притихнуть и стушеваться, пока худа не стало, надобности не находится убивать.
Последним невест осматривает сам Иоанн, и в полном девичьем наряде, и обнажённых, чтобы лично убедиться в их пригожести и здоровье. Впоследствии архиепископы, епископы, игумены и архимандриты заверят клятвенно в приговоре, данном освящённым собором: «о девицах много испытанию бывшу, потом же царь подолзе времени избрал себе невесту, дщерь Василия Собакина». Дщерь Василия Собакина именуется Марфой. Ей шестнадцать лет. Она из малоприметного рода коломенских служилых людей. Стародавний обычай таков, что происхождение не оказывает существенного воздействия на выбор царской невесты, была бы пригодна исправно рожать здоровых наследников, Иоанн же предпочитает приближать незнатных людей, лишь бы избавиться от скандальных претензий князей и бояр, и без того надутых спесью сверх всякой меры. Без сомнения, Марфа ему приглянулась: он никому не позволяет вмешиваться в свои дела, столько же в государственные, сколько и в личные. Тем не менее какую-то роль в его выборе сыграло и то, что Собакины состоят в некотором родстве со Скуратовыми. Сватают Марфу жена Малюты и его дочь, дружками избираются сам Малюта и его зять Борис Годунов, мрачная, скользкая, роковая фигура русской истории. Желая удержать старшего сына от поспешного пострижения, Иоанн избирает Ивану в невесты Евдокию Сабурову.
Между тем он не оставляет всегда неотложных государственных дел. Его посол князь Мещёрский возвращается из Литвы, прежде докладывает о том, что особенно заботит царя и великого князя:
— А польская Рада и литовская Рада меж себя посполито соединились тому другой год, что стояти им заодин, польским людям Литве, а литовским людям Польше помогати без найму на своих пенезах.
Стало быть, подтверждается окончательно, что против него уже не слабые литовские силы, подкреплённые горстью то польских, то немецких наёмников, а многолюдное воинство единого и уже оттого могучего государства и что с этаким воинством ему бы лучше не воевать. Тем важней для него положение с польским престолом. Так каков Сигизмунд, каково мыслят радные паны? Князь Мещёрский докладывает пространно, что король хвор и бездетен, имеет намерение от престола отречься. Рада польская и Рада литовская сносились между собой, кому на его место сесть. Короля искать согласились в Москве, просить царя и великого князя, чтобы царевича дал на польско-литовский-то стол, сам же для крепости женился на Софье, младшей сестре короля Сигизмунда, и с Речью Посполитой вступил в военный союз на турок и на крымских татар. Против слово сказал один Евстафий Волович, каштелян из города Троки, по наущению, шепчут, самого короля, король-от желал бы стол передать Яну Сигизмунду, племяннику, семиградскому воеводе. На Воловича восстают вое сенаторы так, что ворочаться не решается в Троки, страшится, что дорогой паны убьют, паны ихние на такое дело страсть мастера, очень просто режутся между собой. Паны же решают опричь московского государя иного государя себе не искать: