Он с нетерпением ждёт послов шведского короля или хотя бы вразумительного ответа на грамоту, данную Алавееву-Ольсону. По всему видать, что у него не хватает терпения. По расчёту времени послам быть рановато, Тоне Ольсон едва ли успел достигнуть Стокгольма, а он вызывает прежнего посла Павла, епископа из города Або. Епископ и его слуги, усмирённые опальным прозябанием в Муроме, простираются ниц. Иоанн велит им подняться, говорит с обычной приветливостью:
— Я государь христианский, земного поклонения себе не хочу.
Он снимает с себя вину перед Юханом:
— Мы просили у Эрика сестры польского короля Катерины для того, чтобы нам она была в возвышение над недругом нашим, польским королём: через неё мы хотели постановить с ним доброе дело. А про Юхана нам было сказано, что он умер и что детей после него не осталось.
Он перечисляет вины Юхана перед ним, и главная вина в том, что московские послы Воронцов и Наумов были оскорблены и ограблены, чего он без возмещения за обиды не намерен прощать ни одному шведскому королю, другая же вина Юхана в том, что послы присланы им в нарушение стародавних обычаев, установленных правил:
— Пришедши к нашим боярам, уродственным обычаем стали что болваны и сказали, что с ними к боярам никоторого приказу нет, а прежнего обычая позабывши, ино по такому уродству так с послами и сталось.
Он требует, чтобы Юхан заплатил десять тысяч ефимков за оскорбление, нанесённое Воронцову с Наумовым, возвращения ливонских земель, уступленных королю Эрику только на время, о чём имеется форменный договор, а также предоставления ему расположенных в Финской земле серебряных рудников, главное же, заключить с ним наступательный союз против Дании и Литвы, в случае же войны присылать в помощь ему тысячу конных и пятьсот пеших воинов, снаряженных по немецкому образцу, наконец объявляет, что шведский король в своих грамотах должен именовать московского царя и великого князя властителем Швеции да прислать к нему шведский герб, который он велит выбить на своей царской печати, особенно же настаивает на том, чтобы шведский король беспрепятственно, безволокитно пропускал в Московское царство медь, свинец, нефть, рудознатцев, художников, лекарей и служилых людей.
Епископ Павел и его слуги в другой раз простираются ниц. Они умоляют великого государя сменить гнев на милость, уверяют его, что в Финской земле никакой серебряной руды не имеется, что Швеция страна бедная, что не сможет выставить такого множества ратных людей ни на какую войну и что, уж это само собой, шведский король никак не может признать шведским властителем московского царя и великого князя.
Иоанн и сам ведает, что страна бедная и что властителем его не признают без тяжёлой войны, от которой он как раз хотел бы избавиться, если не навсегда, так хоть на несколько лет, он ведёт обычную, известную дипломатическую игру: он выдвигает наивысшие требования и для того, чтобы установить степень величества, определить своё положение и положение шведского короля, обозначить могущество Московского царства, которому не составит труда раздавить бедную Швецию, если не в одночасье, чуть не левой ногой, так в течение нескольких лет после тяжёлой, но победоносной войны, что в данный момент соответствует истинному соотношению сил, и для того, чтобы предупредить, какие жестокие последствия могут обрушиться на шведского короля, если тот не внемлет веленьям рассудка, другими словами, своими завышенными требованиями он закрепляет своё неоспоримое превосходство перед соседями. Понятное дело, что после обмена любезностями требования такого рода благополучно снимаются. Нагнав как следует страху, Иоанн снабжает епископа Павла довольно умеренной грамотой. До Троицына дня московский царь и великий князь откладывает войну, а шведский король обязывается к этому сроку прислать-таки большое посольство, но не в Москву, как хотелось бы самолюбивому Юхану, а в Великий Новгород к его воеводам. С посольством шведский король должен отправить десять тысяч ефимков на удовлетворенье обиды, нанесённой Воронцову с Наумовым, от этого принципа Иоанн отступиться не может, своих послов в обиду он не даёт. По условиям военного союза шведский король выставляет всего две сотни конных ратных людей, что, в сущности, должно и без шведского герба на царской печати обозначать его подчинённое, униженное положение перед могучей Москвой. Особенно опять-таки оговаривается свободный проход через Швецию необходимых товаров и служилых людей.
Пока обсуждаются пункты и пунктики, пока составляется грамота, подручные князья и бояре осторожно нащупывают свой путь к согласию и миру с нагловатым соседом. Сплочённые единственно силой родства, они все проблемы предпочитают улаживать при помощи брака. Им очень желается, чтобы царь и великий князь женился на младшей сестрице польского короля, хочется также, чтобы он женился на младшей сестрице шведского короля, а как женится, так все неприятности между соседями утрясутся сами собой. Ради достижения столь соблазнительной цели они обхаживают епископа Павла, выспрашивают, какова собой королевна, сестрица-то вашего короля, сколько ей лет, умна ли, может ли похвалиться дородством, признак здоровья в представлении истинно русского человека, намекают с доступной им тонкостью, что не худо бы получить с неё живописный портрет, туманно рассуждают о пользе брака между правящими домами, давая понять, что московский царь и великий князь мог бы жениться на их королевне, к вящей пользе обеих сторон. Сам Иоанн ни единым словом не заикается о загадочной королевне. Он куда больше полагается на впечатляющую силу оружия, чем на браки с заморскими дивами. На прощанье он объявляет епископу Павлу, что остановил кровопролитие только на малое время, и настоятельно советует его королю прислать больших послов не позднее Троицына дня, когда он возобновит военные действия как в Ливонии, так и в Финской земле. Он повторяет снова и снова, что король Юхан обязан возвратить ливонские города, которые он уступил Эрику только на время, без ливонских городов миру между ними не быть, и с ясным пониманием непримиримых разногласий в Европе, бессчётных интриг и подвохов друг против друга советует растолковать опрометчиво захватившему власть узурпатору, что тот не может рассчитывать ни на кого из европейских монархов, в первую очередь не может рассчитывать на германского императора, а словами, как известно, землю не защитишь.
После отъезда епископа Павла с грамотой и уверением, что король Юхан всенепременно согласится на требования царя и великого князя и добьёт челом за вины свои, Иоанн задерживается в Великом Новгороде на несколько дней. Он точно колеблется, размышляет, что ему теперь предпринять. Мысль перебраться на жительство в этот отдалённый северо-западный город, похоже, не оставляет его: для особного двора старинный центр торговли с Европой может стать превосходной столицей. Именно на Торговой стороне, отошедшей в опричнину, возводится его новый укреплённый дворец. Он даёт Великому Новгороду новый торговый устав. По новому уставу со всех товаров, ввозимых иноземными купцами, в его казну берётся всего семь денег с рубля, тогда как торговые люди других городов Московского царства на торгу Великого Новгорода платят четыре деньги с рубля, а сами новгородцы вносят всего полторы деньги с проданного мяса, рыбы, икры, мёду, соли, луку, орехов и яблок, кроме отдельного сбора с телег, саней и людей, то есть соответственно три с половиной, два и один процент с одного рубля, что очень мало похоже на грабёж торгового населения, ввоз драгоценных металлов, ещё не обнаруженных в таинственных недрах Московского царства, облагается наравне с остальными товарами, тогда как вывоз их объявляется преступлением, утайка же пошлины, столь незначительной, карается тяжёлыми пенями, причём товары царского двора облагаются теми же пошлинами, в тех же размерах, что и товары любого рядового купца. Однако, предоставляя льготы и послабления, он вовсе не собирается гладить по головке ослушников. Он всегда и везде стоит на страже закона, будь это право наследования государственной власти, обязанность верной службы за землю или внесение даней и пошлин в казну. Новый устав предусматривает: если торговый человек нарушает правила торга, его товар изымается в казну царя и великого князя. Всем, кто приезжает на торг, надлежит останавливаться в гостиных дворах и уплачивать за пожилое, также в казну. Ему, конечно, известно, что многие, лишь бы мошеннически уклониться от пожилого, жительствуют в частных домах посадских людей. За проделки этого рода товар также изымается в казну царя и великого князя, «по тому же, как и на Москве», а посадский теряет свой двор. Новгородское изменное дело лишний раз доказывает ему, что подьячие сплошь и рядом собирают дани и пошлины спустя рукава, а за мзду и вовсе забывают о данях и пошлинах, отчего в казне случается большой недочёт. От недобора даней и пошлин он находит простейшее средство: если сумма даней и пошлин уменьшается против прежних лет, с подьячих взыскивается вдвое, при этом подьячим предписывается «ни в которых пошлинах ничем не корыстоваться и поминков и посулов не имати ни у кого». Что все эти запреты «не корыстоваться» и «поминков и посулов не имати ни у кого» остаются гласом вопиющего в пустыне, ему тоже отлично известно, и он возвращает Великому Новгороду старинное право суда с помощью поля, тогда любой горожанин может обвинить в нарушении закона любого воеводу или подьячего и, предъявив доказательства, вызвать обвинённого на поединок, минуя царский суд и расправу, поскольку, как и младенцу известно на Русской земле, до Бога высоко, а до царя далеко, и эту жестокую меру граждане Великого Новгорода принимают с благодарностью и одобрением, поскольку в праве поля видят единственную управу на безбожных «волков». Наместником же он не без коварства оставляет князя Ивана Мстиславского, а воеводой при нём князя Пронского, предпочитая держать их подальше от соблазна южных украйн. Заодно он дарит новгородским соборным старостам и попам так называемые милостинные деньги, которые прежде поступали в казну.