новый владыка Израиля в ратное противостояние, что, к огорчению матери своей Изевели, даже не выбрал время для женитьбы.
Готовые корабли прошли испытание, и открывшиеся изъяны были устранены. Иерусалим и Шомрон предвкушали скорое отплытие флота. Но вот в один из дней трепетного ожидания в дом к Аталье примчался человек Иошафата и передал просьбу царя срочно явиться во дворец. Пустая физиономия гонца ничего не говорила ни о хорошем, ни о плохом. Но отчего же чаще забилось сердце Атальи, и спутались мысли, и побледнело лицо, и дрожь пробежала по телу?
Войдя в совещательную комнату дворца, Аталья к удивлению своему увидала брата Ахазью. Он расположился напротив Иошафата, рядом с которым примостился муж Йорам. Начальник верфи стоял тут же. Лица были мрачны. Аталья поняла, что случилось нечто ужасное, а состав присутствующих прозрачно намекал на источник беды. Она молча уселась на край скамьи и приготовилась слушать худые новости.
– Мы дожидались твоего прибытия, Аталья, – начал Иошафат, – как первейшей энтузиастки экспедиции в страну Офир, дабы осведомить тебя о печальных событиях.
– Ночью приключилась великая непогода над Эйлатом, – заговорил главный корабел, – ветер набрал такую силу, что сломал мачты судов. Весла унесены водой, и уключины повреждены.
– А восстановить корабли можно? – вскричала Аталья.
– Вполне, но затраты будут велики, – ответил судовой мастер.
– Каковы они? – по-деловому осведомился Ахазья.
– Не меньше половины первоначальной цены, – последовал неутешительный ответ.
– Как некстати! – проговорил Ахазья, взглянув на Иошафата, – война с моавитянами опустошает казну!
– Я обращусь к матери, – воскликнула Аталья, – она возьмет взаймы у родителя своего, царя Цидона, отец не откажет любимой дочери! А золотом страны Офир покроем долг с лихвой!
– Не гоже нам одолжаться у язычников! – сурово произнес Иошафат, сверля глазами Ахазью, – но дело в другом…
– В чем же? – вскричали одновременно брат и сестра.
– Ахазья! – возгласил Иошафат, – ты мне друг, родич и соратник. Внемли умом, а сердце успокой. Не золото Офира, а верность союзу Иудеи и Израиля всего важнее для нас, потомков Авраама, Ицхака и Якова!
– Будь добр, выражайся яснее, почтенный Иошафат! – нетерпеливо перебил Ахазья.
– Важный пророк, – продолжил Иошафат, – напомнил мне, что Изевель и Ахав творили злое в очах Господа, и посему неугоден Ему наш с тобой поход в страну Офир, и ждет нас там несчастье. А ураган сей – милостиво данный нам Всевышним знак остановиться вовремя. Прошу тебя, не гневайся, Ахазья. Не разрывай союз, ибо мир меж народами братскими – всего превыше!
– Ты прав, мой старший друг, – удерживая гнев, отвечал Ахазья, – нет ничего важнее мира. Но разве некому плыть кроме нас с тобой? Людей наших пошлем!
– О, Ахазья, не перехитрить нам Бога!
– Я согласен с отцом! – подал голос муж Йорам, решивший, что и ему следует сказать слово-другое.
– Иошафат, где раньше был твой важный пророк? – сердито заметил Ахазья, – сколько добра потрачено, и зря!
– А крушение надежд! – подхватила Аталья.
– Не нам, рабам Божьим, указывать Ему, – ответил Иошафат, – тебе же, умелый мастер, плата причитается сполна. Ты не виноват. Не возражаешь, Ахазья, расплатиться поврежденными судами?
– Пусть так, – уныло произнес Ахазья.
– Благодарю вас, щедрые монархи! – воскликнул корабел.
– Иошафат! – вскричала Аталья, не в силах более скрывать отчаяние, – ты внемлешь прорицаниям, ты впал в суеверие! Если это не язычество, тобою заклейменное, то что это?
Бессильные рыдания сотрясали хрупкое тело. Иошафат строго посмотрел на сына. Муж Йорам помог Аталье встать и увел ее домой. Цари Израиля и Иудеи пожали друг другу руки. Иошафат проделал это горячо, Ахазья – прохладно. “Я пришлю тебе еще один полк в подмогу” – сказал старший младшему. Довольный исходом дела судовой мастер удалился восвояси.
3
“Конец надеждам на процветание Иудеи! – горевала Аталья, – вот каковы приверженцы единственного и истинного – на поверку-то они и есть худшие суеверы-язычники! Не будет золота из Офира – и задуманные Иошафатом перемены зачахнут. Не проложат новые дороги, не подведут водоводы к садам, не разработают каменоломни, не построят простолюдины добрые дома, да что и говорить…”
“Иногда они правы, однако. Байка про тигровую шкуру до сих пор казалась верна. Я покинула светлую и ступила на черную полосу. Только бы она узка была. Или новой беды ждать?” – гадала Аталья.
Брат Ахазья тяжело переживал неудачу. Он, как и сестра, вожделел золота страны Офир. Только не для мирных затей желал он сокровищ, но военную силу свою хотел укрепить. В тайне души мечтал обходиться без помощи Иудеи, хотя важность союза с единокровным царством признавал. Теперь же скрепя сердце и с выражением благодарности принял от Иошафата подкрепление.
Вернувшись из Иерусалима во дворец Шомрона, он подумал, что недурно бы немного отдохнуть от бранного труда, поклониться могиле отца, утешить мать, обсудить с братом Йорамом, как успешнее вести моавитскую кампанию.
Печально завершился один из диспутов на ратные темы. Нетвердым шагом ступали братья Ахазья и Йорам, покидая обеденную горницу и направляясь в свои опочивальни. Проходя мимо приоткрытой оконной решетки, Ахазья зацепился за нее широким рукавом исподней рубахи, и стал терять равновесие. Погруженный в думы Йорам не сразу заметил затруднение брата и опоздал протянуть руку помощи. Бедный Ахазья выпал из окна, обеспамятел и лишь наутро очнулся. Переломаны кости, тупая утробная боль туманила мозг.
Слезы отчаяния катились по щекам страдальца. “Неужели это конец? – думал Ахазья, – я мало жил, коротко царствовал, по пальцам перечесть убитых врагов, любви не знал и наследников не оставил!” Безнадежности вопреки он зазывал лекарей, отправлял одного за другим гонцов к всеведущим прорицателям – алкал слов надежды. Корил себя: “Несчастье свое на дне кружки нашел. Воистину говорят, больной от могилы бежит, а здоровый туда спешит!”
Не спасли молодого монарха ни костоправы, ни лекари, ни снадобья. Умер бездетный Ахазья. И надел корону младший сын Ахава. И выходит, что Атальин муж Йорам, как и прежде – наследник престола Иудеи, а брат Йорам стал царем Израиля.
4
И вновь Аталья в Шомроне, опять плачет у свежей могилы, обнимает несчастную мать. Поседела голова Изевели, морщины избороздили лицо, горе застыло в глазах. За год потеряла мужа и сына.
– Где слезы твои, матушка? – вопрошала Аталья.
– Еще увидишь их, дочка. Они всегда со мной… – отвечала Изевель.
– Я тоже страдаю, я лишилась брата…
– О, Аталья, сын больше, чем брат!
– Не будем мерить, матушка, чье горе глубже!
– Пусть сжалятся над тобою боги, чтоб не познала ты разницы… Своего Ахазью береги!
– Да будет по слову твоему!
– Сына потерять – велико страданье, а знать, что сын утратил жизнь – тысячекратно горько! Милостивая природа назначила отцу с матерью уходить вперед детей, но жестокая судьба перевернет закон, и невыносимо больно видеть мертвое чадо. А вот и слезы…
– Ахазья повредился волей случая, но сдается мне, матушка, что умер он не случайной волей.
– Ты проницательна. Это Эльяу, безжалостный гонитель семьи нашей, пророча, накликал смерть первенцу моему.
– Пророчество – всего лишь уст деянье. Разве можно причинить смерть словами?
– Сбывается зло речей пророков иудейских. Должно, имеет колдовскую силу божество, что покровительствует им. Так умер твой отец, теперь брат, я – скорое звено в цепи их лиходейств…
– Да хранят тебя боги, матушка!
– Он так хотел жить, мой мальчик! Безмерно мучился. Знал вещую силу слова Эльяу и трижды ходатаев отправлял – заступничества просить. Первых двух посланников пророк сжег огнем, не выслушав. А третьего пощадил и наказал передать Ахазье, что не придет исцеление, а постель станет смертным одром ему. Вышло по слову Эльяу.
Настало время Аталье возвращаться в Иерусалим. Она поцеловала постаревшую, сгорбившеюся мать, обняла брата Йорама. Тяжело начинается царствование его – продолжать войну с непокорными моавитянами.
5
Тянулись дни траура. С утра до вечера Аталья сидела в горнице. Напротив располагался муж Йорам, скучал. Тут же был и сын Ахазья. Расспрашивал мать о безвременно умершем тезке, сожалел. Наведался Иошафат. Старик все чаще болел. Из-за телесной слабости не поехал с Атальей в Шомрон и сына и внука не отпустил – сказал, мол, время тревожное, не годится молодым мужчинам покидать столицу.
В один из дней с утешениями явились первосвященник Одед и с ним Матан, благонамеренный духовный наперсник Атальи. Вошедшие молча уселись на лавку в углу горницы, придали лицам горестные выражения, сочувственно глядели на скорбящую.
Аталья не смотрела в сторону гостей из храма. Слишком хорошо запомнила она рассказ матери о роковом пророчестве Эльяу, и духовная его родня была не к месту и не ко времени, и не хотелось ей слушать лицемерные слова.
– Мои коэны и левиты соболезнуют тебе, Аталья, – начал неизбежную речь Одед, – а я печалюсь больше всех, ибо ты не чужая мне, и твое горе – мое горе.
– Благодарствую, – коротко ответила Аталья.
– Мне кое-что донесли о несчастье в Шомроне, но хотелось бы слышать слово сестры – самое точное и правдивое.
– Ахазья тяжко покалечился, – через силу проговорила Аталья, – но раны не были смертельны. Он хотел просить помощи Эльяу и трижды направлял к нему своих послов. Двоих тот сжег огнем, а с третьим передал пророчество кончины. К несчастью, ясновидцы ваши умеют накликать смерть. Вот тебе, Одед, точные и правдивые, как ты просил, слова сестры покойного, от матери ею слышанные.
– Я сострадаю тебе всем сердцем, Аталья. Однако не обмолвилась ли Изевель о том, что первым делом не к Эльяу, а к Вельзевулу, божеству языческому, отправил послов бедный Ахазья?