Разумовский действительно имел поражающий воображение нюх! Правда, на неприятности. Многие гадали, почему же он все-таки убил царевича Виндея, но мнения их разнились во всем, кроме одного – поступок был нечеловечески жестоким, а значит, Разумовский точно вылез из преисподней. Прозвище «Демон» было одним из множества кличек, но пришло скорее не из народа, а с Запада. Покойный граф Витим написал письмо царю, где прозвал Амура «Демоном Четырех Дорог, разнесшим траур по всем сторонам света Райрисы».
– Идэр говорит, что ты собрал всех. – Пауза. Разумовский потирает рубец на переносице. Он продолжает нехотя, выдавливая каждое слово: – Проси, что хочешь.
– Это шутка? – Я, не в состоянии скрыть удивления, таращусь на него. Он устало потирает нижнюю челюсть, где заканчивается еще один шрам.
Ему будто… некомфортно находиться рядом со мной. Может, мне показалось? Я ляпнул лишнего? Или Нахимов меня оболгал?
– Ты сыграл ключевую роль в моем освобождении. Скажи, когда надумаешь.
Моя мать, верующая до одурения, часто наказывала мне не молиться в дни, когда луна убывала настолько, что на небе висел лишь один острый месяц. Мол, в те дни Смерть отворачивает от людей взор, чтобы Бесы и всякая нечисть могли всласть нарезвиться. Как зла и своенравна судьба! Матери давно уж нет среди живых, а Амур, что по жажде крови и страданий мог бы легко сравниться с Бесами, теперь мне должен!
С ума сойти!
Щеки горят, и нога сама собой дергается под столом. Амур откидывается назад и упирается спиной о бревенчатую стену. Его взгляд теплеет.
– Как много времени прошло?
Задумываюсь лишь на пару секунд. Разумовский устало прикрывает глаза.
– Два года.
Он молчит и не открывает глаз. Мне показалось, что он уснул, но Амур хрипит:
– Крупской жив?
– Живее всех живых, – нехотя признаю, отмечая новую перемену в его бледном лице. Брови слегка выгибаются, а уголки губ ползут вверх, обнажая ровные белые зубы.
– Ну, это ненадолго, – ухмыляется Амур, и я ему верю.
Глава 6Сделка с Демоном
Инесса
Пытаюсь поднять руки, но ничего не выходит. Нет веревок, сдавливающих кисти. Только слабость. Вязкая, удушающая, грозящая утащить в небытие. Справа раздается недовольный голос – что-то между тихим пением и бормотанием. Меня охватывает паника.
Старуха сгорбилась над миской. Узловатые пальцы вцепились в каменную ступу. Седые волосы распущены. Гладкие блестящие пряди спадают до поясницы. Под потолком развешаны пучки сухой травы. Ведьма.
Заметив мое пробуждение, старуха откладывает пестик.
– Попутный ветер коварен, занес много гостей. – Голос звучит, как скрежет сухих ветвей. – Во славу Триединой Богини, у Собирательниц душ будет много работы.
Гнилые потемневшие балки заглядывают в мое сонное лицо. С них свисает паутина. Потолок из черных досок. Между ними кое-где можно увидеть торчащее сено. Ни пучков травы, ни ведьмы.
Где я?
Всю ночь я ворочалась с бока на бок. Куталась в толстовку, не в силах подняться на поиски пледа и еды.
Склад, охранник, шкаф. Они ведь были. Или нет?
Чем меня накачали?
Тело словно онемело, стало чужим.
Где бы я ни была, это место заметно отличается от склада. Здесь холоднее, и даже воздух ощущается иначе. Он чище. Все попытки вспомнить, как я оказалась в чужом доме, ни к чему не приводят. Клочки воспоминаний обрываются на пыльном шкафу и жутком отражении моего лица.
Даже злиться на себя сил нет.
Оглядываюсь. Никого. Облезлая печка посреди единственной комнаты. Вряд ли я все еще в Москве.
Теперь я в безопасности? Или нет? Меня вывезли за город? Почему не сдали в полицию? Они хотят меня убить?
Время тянулось ужасно медленно. В метаниях между сном и явью я успела пожалеть, что меня не арестовали. Стало легче с рассветом, окрасившим небо за маленькими деревянными окнами в огненно-рыжий.
Ноги с трудом разгибаются, когда сажусь на кровати из досок, покрытой тонким одеялом вместо матраса. Колени щелкают.
– Ну вот, пожили и хватит, – ворчу я, когда убеждаюсь, что кроме меня здесь никого нет.
Пыльно и слишком много паутины, свисающей с потолка, словно мишура на Новый год. Обвожу взглядом комнату и нахожу причудливый лиловый шкаф, несколько старых сундуков возле трехногого обеденного стола и громадные оленьи рога, прибитые у единственной двери. На них накинули бесформенные серые тряпки.
Кто-то здесь живет, и он вполне может пожелать вернуться. Судя по вещам, хозяин достаточно внушительных размеров.
Впервые с пробуждения мне становится страшно. По-настоящему. Хлопаю ладонями по карманам и быстро нахожу телефон и украшения. Камни и металл холодят пальцы. Приятная тяжесть в ладони зажигает искру надежды.
Раз эти олухи не додумались обыскать меня, то уйти отсюда будет легко.
Сжимаю телефон в руках в ожидании.
Сейчас посмотрю на картах, где нахожусь, и закажу такси. Меня ждет самая лучшая поездка в моей жизни.
Вот только телефон не включается. Судорожно жму на кнопки, но ничего не происходит. Черный экран блестит, не желая загораться. Делаю глубокий вдох и приступаю к совершенно непривычному для меня занятию – успокаиваюсь.
Сколько себя помню, я всегда слишком много нервничала. Дома и в школе, обворовывая чужие дома и, даже когда все было просто прекрасно, я боялась того, что это затишье перед бурей.
Но, кажется, то, что я проснулась Бог знает где, – не шторм, а лишь передышка перед ураганом.
Инстинкты молили рвать когти куда угодно и сию же секунду, но я просидела несколько часов у окна, разглядывая прохожих.
Мне нельзя выделяться. Вдруг кто-то из них стукач?
«Если домишко настолько запущенный и здесь давно никого не было, хозяин не обязательно вернется прямо сейчас», – успокаиваю себя.
Живот сводит от голода, но я продолжаю следить, цепляясь за каждую деталь.
Сгорбленные от тяжелой работы женщины и измученные бородатые мужчины в серых и черных одеждах, которые напоминают старые наряды. Платья в пол, платки на головах, безликие костюмы. Местные жители сосредоточены на извилистой брусчатой дороге и почти не смотрят по сторонам. Я будто оказалась на сцене в разгар представления.
Быть может, я просто сошла с ума? Безумна я или нет, нужно как можно скорее уходить отсюда.
Руки дрожат то ли от холода, то ли от нарастающей паники. Моя одежда и внешность будут выделяться.
Пора сделать то, что я умею лучше всего.
Плакать.
Издаю нервный смешок, запуская пальцы в волосы.
Нужно затеряться.
Откопав в потрепанном сундуке штаны и камзол пепельного цвета, натягиваю поверх своей одежды. Штанины пришлось закатать и запихнуть в кроссовки. Небольшие пуговицы едва поддаются окоченевшим пальцам и с трудом попадают в петли камзола. Хватаю плащ с рогов. Дверь за мной закрывается без единого звука.
Весна весной, но вчера было нестерпимо жарко, а сегодня лужа перед порогом покрылась льдом. Хватаю черенок, приставленный к заиндевевшей бревенчатой стене.
Теперь у меня есть оружие.
Мышцы отзываются ноющей болью при каждом шаге, но я заставляю себя двигаться вперед. Крадусь между бедными и кособокими сельскими домами с несвойственной мне сноровкой, с легкостью скрываясь от редких прохожих за сараями и в тени плетеных заборов из ивовых прутьев.
У меня ушло несколько часов на то, чтобы пересечь несколько улиц. Солнце стояло уже высоко над головой, почти скрытое мутной пеленой серых облаков, когда я наконец обошла последние дворики и вышла в поседевшее от инея поле. Трава, серая и пожухлая, напоминает космы ведьмы из моего сна. Грунтовая дорога – две глубокие колеи.
Три проблемы в стране – дураки, дороги и потерявшиеся дураки на разбитой дороге.
На пустыре ничего, кроме камней и редких чахлых деревьев, покрытых слоем прозрачного льда. Никогда не видела ничего подобного. Небо, затянутое бесцветными тучами, плавно перетекает в тропу. Будто у моего пути больше нет конца.
Пальцы в кроссовках замерзли быстрее, чем я рассчитывала. Холодный ветер толкает в спину, проникая под плащ. Ноги так и норовят разъехаться в стороны. Опираюсь на черенок, чтобы не убиться, когда в очередной раз поскальзываюсь на ровном месте. Секунды растягиваются в минуты, а те в мучительно долгие часы. Конца у моего пути действительно нет. После нескольких часов ходьбы все, что меня ждало, – это обрыв за небольшим плетеным ограждением. Опасный, местами очень крутой. Черный камень, заключенный в объятия блестящего льда, исчезает в дымке.
Как далеко земля?
Сердце ушло в пятки. Поднимаю глаза, чтобы высмотреть хоть что-то на горизонте, но и там меня ждет лишь бледная пустота. Абсолютно серое ничто. Мир исчез в густом тумане.
Теперь я одна. Одна на краю мира.
– Эй, ты кто такая? Чего забыла на границе? – слышится позади мужской голос.
Оборачиваюсь, отскакивая от пропасти. Трое мужчин в алых одеждах снимают ружья с плеч. Одетые в одинаковую форму, напоминающую балахон, незнакомцы даже не пытаются казаться дружелюбными. Как я могла не заметить их на открытом пространстве? Самый нетерпеливый шагает вперед, направляя раздвоенное серебристое дуло на меня.
Одна на краю мира. Мертвая.
– Дружина истинного князя Западного, Кегала Крупского, – представляется самый старший. На вид ему неплохо так за сорок. Серые глаза мечутся между мной и его подельниками. Отступаю.
Бред какой-то. Какие к черту князья… Кегли?
Мужчины медленно двигаются навстречу. Они шагают нога в ногу, рассредоточиваясь. Окружают. Их можно принять за братьев. Усатые, в высоких меховых шапках. Я как будто оказалась в фильме с отвратительной актерской игрой.
Дураки, возомнившие себя дружинниками при князе, наигранно злы. Хмурые настолько, что густые выцветшие брови едва ли не смыкаются в одну мохнатую гусеницу на переносице. Они коротко переговариваются, но их слова не имеют смысла.