Я кратко киваю, понимая, что нам уже нужно идти. Царь не любит ждать. В спальню проходит пара служанок в передниках, надетых поверх льняных платьев. Они молчат, едва слышно шелестя подолами. Идэр издает протяжный писк, видя платье в руках прислуги. Наряд расшит бисером и драгоценными камнями. Ее густые темные брови поднимаются, она хлопает в ладоши от восторга. Глядя на ее детское ликование, мне не удается сдержать улыбки.
Я люблю ее. Она – все, чего я мог хотеть. А на свете нет прекраснее чувства, чем получать то, что желаешь.
Сегодня я в очередной раз пообещал себе, что не умру. Мои конвоиры клялись в обратном.
Солнце светит над головой, обжигая голые плечи, живот и спину. Кожу стянуло, и при каждом наклоне или резком повороте она лопается. Кровь сочится из ран, оставленных плетью на спине. Они не заживают уже одиннадцать суток – ровно столько, сколько мы движемся на Север.
Царские дружинники возлюбили ближнего своего в моем лице настолько, что бить меня разрешается только тому, кто отличится особой доблестью. Я ответил бы им взаимностью, но руки скованы.
Идя на казнь, я не боюсь презрения разгневанной толпы или манерных улыбок Совета, что вынесет мне смертный приговор. Меня пугает лишь липкое ощущение собственной никчемности. Оно не покидает меня ни на миг, напоминая, что даже дикий зверь, будучи в клетке, должен принять правила дрессировщиков. Иначе его ждет участь ковра под сапогами правосудия.
Правда, я все равно погибну, несмотря на повиновение властям.
И я… сдался. Точнее, мне пришлось отодвинуть фантазии о побеге на второй план. На первом у меня был плотный угольно-черный льняной мешок, преградивший взор. Все, что мне оставалось делать, – это слепо плестись в тишине.
Дружинники не лучшие собеседники.
С каждым шагом приближаясь к смерти, я все глубже увязаю в воспоминаниях, озадачивая себя единственным вопросом, имеющим смысл: «Когда все пошло наперекосяк?»
Я винил всех: царя, Богов, мать и свою невесту, но не себя. Я – жертва обстоятельств. Меня растили искусным убийцей. Мать привила любовь к интригам, поощряла холодное отношение к чужим чувствам. Холодный расчет – вот что, по ее мнению, могло сделать из меня достойного человека. В пример она всегда ставила себя.
Селенга Разумовская не раз повторяла, что еще до моего рождения мне было нагрето местечко при дворе – место личной гончей царя. Следопыт, наемник, один из ближайших соратников и просто сопровождающий на охоте. Правила были просты: званые ужины во дворце за послушание, розги за неповиновение.
Боги не направили меня на путь истинный, когда я пришел к покоям наследника престола. Они не укрыли мою семью от несправедливого приговора и не затушили праведный гнев, что позже разгорелся костром возмездия в мою честь.
И все равно я забрался выше, чем мог надеяться в самых смелых мечтах. За это и поплатился. Падать в подземелье было больно, еще больнее – выбираться.
Все годы заключения я каждую секунду представлял, как отыграюсь, когда выберусь.
Если выберусь.
Мне удалось прожить слишком долго для того, кому был уготовлен столь короткий век. За годы в Лощине дружинники не раз перемололи в порошок мои кости, но так и не убили меня. Царь Райрисы, Волган Воронцов Пятый, уготовил мне другую участь.
Он всегда любил представления, но лишь те, где не являлся главным шутом. Таких, к его огромному сожалению, было ничтожно мало.
Приговор обязан вынести Совет – приближенные правителя. Они, как и узурпатор, восседают в Святом граде Дождя, новой столице.
Крысы более не селятся в сараях и погребах, а греют шкуры в дворцовых палатах на бархатных банкетках.
Старую столицу постигли разруха и мор. Еще одно последствие правления князей на местах. С мором не управились вовремя, и болезнь опустошила все южное побережье, достигнув и без того пустующих Рваных Берегов.
За первым мором последовала новая эпидемия, но власть имущие ничему так и не научились. Десять княжеств, объединенных под началом Волгана Пятого, с трудом держат оборону своих жалких клочков земли.
Райриса моего детства, по рассказам матери, была великой. Сейчас от величия осталось кострище да сумасбродная местечковая власть. Удушив Юг, паразиты заселили Север, обосновавшись в Святом Граде Дождя.
Добраться до новой столицы к первой дате моей казни помешала эпидемия, поразившая Западную часть царства. Люди начали сходить с ума. Дошло до того, что они, сбиваясь в стаи, как волки, вырезали деревни и города.
Мор сменило всепоглощающее безумие.
Ну не тварь ли Судьба, если она есть? У Грехов есть чувство юмора, подарившее мне лишние пару лет жизни.
Поначалу, после моего ареста, было принято решение переждать голод на Юге, а потом все как-то затянулось с приходом безумия с Западных земель.
Я гнил в промозглой тюрьме, пока в родном краю некому было убирать мертвецов с улиц.
И все же обо мне не забывали. Царь писал мне письма.
Когда-то я был не только убийцей его сына, но и другом.
Теперь я – убийца, что купается в угасающих лучах любви и уважения, а Волган – убитый горем отец, чье правление приближается к закату как никогда быстро.
Не знаю, чья потеря разозлила его сильнее, но от бранных выражений, нацарапанных на бумаге, я едва не надрывал живот от смеха.
Женщины – еще один атрибут прошлого.
Женщины, коих глупцы считают вторым сортом, лишенными душ, безмерно коварны, что не может не восхищать. Но за каменными стенами темницы женщин нет, а свою милейшую невесту я желал видеть в последнюю очередь.
Я перещеголял всех своих именитых преступных предшественников. Не каждому удавалось сомкнуть свои пальцы на шее единственного наследника престола, оберегаемого как зеницу ока. Я видел, как жизнь гасла в его прекрасных зеленых глазах, доставшихся ему от папочки, и одаривал его искренней улыбкой в ответ на мольбы сохранить ему жизнь.
Люблю вспоминать о ночи своего триумфа, когда мне удалось превзойти самого себя.
Но каждая ночь сменяется утром. Признаться, я не знал, когда солнце восходит, а когда заходит за горизонт. Я просто чувствовал тяжесть каждого нового пробуждения. Оно будто бы еще сильнее отдаляло меня от призрака свободы, маячившего на границах сознания.
Иногда, в смраде испражнений и затхлости, я чувствовал вольный ветер, некогда беззаботно трепавший мои волосы, и аромат страстно любимых мною мятных конфет. Подсознание играло со мной злую шутку, подталкивая к бездне, именуемой безумием. И хоть на протяжении своего существования я, безусловно, только и делал, что балансировал на ее грани, перспектива провалиться в зловещую пустоту сумасшествия пугала. Перед сном и сразу после пробуждения я увязал в фантазиях, что очень скоро превращались в планы мести. Изо дня в день я, со всей свойственной мне педантичностью, продумывал каждую деталь.
– Ну, здравствуй, Амур Разумовский.
Спотыкаюсь, услышав знакомый голос. Земля уходит из-под ног, и голова наполняется сотнями мыслей, но я не могу поймать ни одну из них.
– Меньше чем через пару недель тебя казнят в Святом Граде Дождя, – вмешался другой человек. За его словами следует удар прикладом в бок. Подсохшие раны, оставленные плетью, вновь кровоточат. Шум в ушах заглушает разговоры заключенных в шеренге.
Этого просто не может быть!
Дружинник скрипуче хихикает и продолжает:
– Изрядно же мы потрудились, таща вас на Север. Я выпью горючки, когда огласят твой приговор. Куплю себе куртизанку, добротно прожаренный кусок оленины. И отпраздную твою смерть.
Это мы еще посмотрим. Я вырву его язык и заставлю захлебнуться в собственной крови.
Она здесь.
Замедляю шаг и с несвойственным мне дружелюбием несу околесицу, отвлекая дружинника:
– Не переусердствуй с продажными женщинами, они знают толк в торговле, – хриплю я, едва ворочая языком после затяжного молчания. Спотыкаюсь, кажется, о корень. Звякают кандалы.
Перед глазами всплывают очертания шикарной женщины. Идеальная бронзовая кожа, хищные карие глаза и цепкие когти, готовые вырвать сердце ради пары золотых монет.
Нет, нет, нет! Только не сейчас!
Делаю глубокий вдох, будто это может затушить пожар, бушующий в груди.
– Это почему?
Он удивлен. Еще сбавляю шаг, насколько это вообще возможно, лениво разминаю скованные за спиной кисти.
Я должен быть готов.
Из-за мешка нет возможности разглядеть собеседника, потому просто поворачиваю голову в сторону, откуда доносится голос.
– Поверь моему опыту, – смеюсь я. Звуки вырываются сиплым карканьем. – Сегодня ты покупаешь ее, а завтра она продает тебя и твои вещи на ближайшем рынке.
– В каком смысле, Зверь?
Судя по голосу, он не может быть старше меня. Походка быстрая, слегка подпрыгивающая. От него пахнет жаренным на костре мясом и сушеными яблоками. Невысокий. Ему приходится делать три шага, когда я делаю два. Дружинник слишком наивен, голос его мне не знаком, да и молод, из чего можно сделать вывод, что он новобранец.
Это будет просто.
Криво улыбаюсь. Песок из мешка тут же попадает в рот.
– Женщины очень хитрые, – заговорщицкий тон, будто делюсь с ним сокровенной тайной. – Даже самая глупая с виду дама умнее тебя.
– Неправда! – возмущенно и будто обиженно шипит дружинник, сопровождая негодование тычком дула ружья в оголенный бок. Холод металла заставляет меня едва заметно дернуться. Его явно зацепили мои слова. Беспечно пожимаю плечами. Грубая мешковина царапает кожу, из-за чего она постоянно чешется.
– Девушки… – мечтательно тяну я. – Они прекрасны. Жаль, что ты никогда не можешь быть уверенным в их преданности.
Второй человек недовольно хмыкает.
Она.
Слабое дуновение ветра ласково толкает в спину, и мир становится чуть темнее. Пение птиц и хруст сухих веток с непривычки режут слух. Песок постепенно сменяется твердой землей. Даже перешептывания заключенных стихают. Дышать гораздо легче. Прохладный лесной воздух проникает сквозь ткань, пахнет хвоей и травами. Мы вступили в центральные леса. Еще пару ночей, и мы окажемся у подножия Змеиных Хребтов, а оттуда до новой столицы рукой подать. Неделя, может, дней десять, и я встречусь с царем и Советом.