– Ты о невесте нашей сказывай, – нетерпеливо перебил Иоанн и зло усмехнулся. – Али вовсе не было невесты, ась?
– Как не быть, была, – сокрушенно вздохнул я и… рухнул на колеи. – Прости, царь-батюшка, но не решился я к тебе с худом идти. Парсуна сия и ныне целехонька – держу как память, а вот той, кто на ней нарисован, увы, в живых уж нет. Когда первый раз тати на меня напали… то близ Ведьминого ручья было, – вовремя пришла мне на ум догадка сплести воедино спасение княжны и свою версию, – я чуть ли не год в беспамятстве провалялся. После отошел да снова в Москву засобирался. И опять на меня тати в дороге налетели. Вот и знакомец этот подтвердить может. Словом, когда я сюда прибыл, то, прежде чем идти к тебе, зашел к знакомым купцам. Хотел узнать, что в Англии новенького. От них и сведал, что, покамест я добирался, почила красавица герцогиня Элизабет Тейлор от тяжкой болезни. Проверить тоже легко – об том мне поведал Томас Бентам, можно спросить его.
Я и сам удивился, как лихо приплел англичанина, которого спросить было невозможно – он задохнулся в своем каменном подвале во время прошлогоднего пожара.
– А уж у кого он сам услыхал, спросить не догадался, – на всякий случай добавил я и обескураженно развел руками. – Теперь сам посуди, государь, с чем мне было идти к тебе?
– А пошто ж мне Дженкинсон об ей ни полсловцом не поведал? – усомнился царь. – Ни о том, что сполнил мое порученье тайное, ни о смерти оной девицы? Он ведь вовсе напротив мне сказывал… Хм…
Мамочка моя, если б я еще знал, кто такой этот Дженкинсон и какого черта он должен был поведать Иоанну. Или царь как раз и поручил именно ему сыскать в Англии невесту? А когда? И что сейчас мне ляпнуть, чтобы пришлось в масть? Но тут судьба криво усмехнулась, и Иоанн сам ответил на свои вопросы.
– Хотя да, она ж к тому времени богу душу отдала, потому он о ней и промолчал. Решил, поди, что и без него давно меня известили. А вторую он не сыскал. Тогда понятно. Ну а парсуну куда дел? – недоверчиво уточнил царь.
Я молча сунул руку за пазуху. По счастью, после возвращения с поля я так и не удосужился снять медальон – все было как-то не до того. Теперь он мне пригодился.
Однако достать мне его не дали – двое тут же сноровисто схватили за руки, а третий бесцеремонно запустил руку мне под рубаху, извлекая неведомую кинокрасавицу. Снимал он ее тоже не деликатничая – чуть ухо мне цепочкой не ободрал.
– Эвон кака справная, – сожалеючи протянул Иоанн. – Дебела, пышна, ликом бела, губами червлена…
«Ему еще осталось добавить, что зельной красотою лепа, бровьми союзна, телом изобильна, и тогда уже будет вообще копия пьесы Булгакова[17], – мрачно подумал я. – Ишь как разобрало, чуть слюной не исходит».
Наконец царь оторвал взгляд от парсуны и вновь устремил его на меня.
– Стало быть, худо ты повеление своей королевны сполнил, – задумчиво протянул он. – Покарать бы тебя за это надобно…
Да сколько ж можно?! Третья пыточная уже, и все по недоразумению. Кошмар! Хотя нет. Тут как раз следствие моей собственной трепотни, которая вытащила из одной беды, но зато сунула в другую, куда хлеще.
– Худо, государь, – согласился я. – Но и тут как поглядеть. Может, то господь над тобой смилостивился, потому и решил меня приостановить.
– Надо мной?! – несказанно удивился Иоанн и озадаченно уставился на меня.
– Над тобой, – подтвердил я. – Сам посуди, что было бы, коли я явился бы к тебе пораньше, еще не зная о ее смерти. Ты бы уже к сей красавице сердцем прикипел, ан глядь, а ее ангелы прибрали. Сызнова тебе печаль. Вот всевышний и не допустил меня к тебя раньше времени.
– Ишь как ловко вывернулся, – подивился царь. – Теперь я уж и не знаю, казнить тебя али помиловать. А пошто опосля не объявился, когда одежонкой разжился?
– И тут посчитал, что рано. Оказывается, непригоден я к вашему бою. В наших землях все больше на шпагах бьются, а саблей – совсем иное. Секиры тоже другие. Про луки я и вовсе молчу – богатыри тебе служат, как есть богатыри. Первый раз, когда тетиву натягивал, упарился совсем. Пришлось переучиваться, а на это время надобно.
– Да ты не токмо этому у нас обучался, – недовольно заметил Иоанн, встав передо мной вплотную и тут же отвернув лицо. – Эва, как несет. – И полюбопытствовал с коварной усмешкой на лице: – Небось жажда мучит, ась?
– От глотка студеной водицы и впрямь бы не отказался, – вздохнул я. – Ежели дозволишь, государь…
– Чай, не в Ливонии нищей, – снова перебил он. – Пошто водицы? Медку поднесу. Да не глоток, а полну чашу. Заодно и сам с тобой изопью. Ну-ка, кто там!
Иоанн повелительно хлопнул в ладоши, и из мрака пыточной вынырнула еще одна приземистая фигура, которая даже не подошла – подплыла к нам, держа в руках два серебряных кубка. Когда фигура приблизилась, мне вновь почудилось в ней что-то знакомое.
Нет, то, что он тогда на поле сноровисто суетился возле Осипа, я помнил, но вроде бы я встречал его и гораздо раньше, только где, когда и при каких обстоятельствах, выскочило напрочь.
Меж тем оба кубка были с поклоном протянуты Иоанну.
– Э-э-э нет, – отстранился тот. – Вон у нас гость, ему и чашу на выбор. Да не боись, – ободрил он меня. – Тут тебя поцелуйный обряд соблюдать никто не заставит, и в сахарные уста мово Елисейку лобзать не занадобится, так что бери смело.
Вспомнил! Как только Иоанн назвал имя, я тут же вспомнил и нашу случайную встречу перед сожжением Москвы, и мое предостережение, чтобы он не оставался во дворце Иоанна на Арбате. А еще вспомнил, что мне довелось про него прочитать. Кратко, правда, но тут достаточно и одной фразы: «Главный царский лекарь, астролог и… отравитель».
Я посмотрел на протянутые кубки. Получается, что Иоанн…
И что теперь делать? Отказаться вообще – силком вольют. Нет уж, лучше самому счастья попытать, авось выберу тот, что без яда. Вот только какой взять?
Я растерянно уставился на Бомелия, не решаясь сделать выбор. И тут он быстро скосил глаза на левый.
Подсказка? Неужто он тоже вспомнил? Или, наоборот, на яд показывает. И как поступить?
Эх, была не была, и я решительно принял кубок из левой руки.
– А пошто медлил? – подозрительно осведомился царь.
Ну что ты будешь делать – все ему не по нраву.
– Выбирал пополнее, – нашелся я.
– Ну коль выбрал, так пей, – равнодушно, пожалуй, даже слишком равнодушно произнес Иоанн, приняв оставшийся кубок и приветливо подняв его: – Во твое здравие, фрязин.
– И ты будь здрав, государь, – ответил я и принялся неторопливо пить, одновременно пытаясь распознать подозрительные оттенки во вкусе меда. Смысла в этом, по большому счету, не было никакого, но надо ж чем-то отвлечься от противной мысли, что лекарь подсунул мне отраву.
Иоанн молча следил, не говоря ни слова, пока я не выдул все содержимое.
– Благодарствую за угощение, государь, – поклонился я.
– Погодь благодарить, – усмехнулся он и обернулся в сторону двух здоровенных мужиков, по пояс голых и обряженных в кожаные фартуки. Те тут же подошли поближе и встали за моей спиной. – То жеребий был, – пояснил Иоанн. – Ты хоть и православной веры, а все ж иноземец. Потому и жеребий. Если бы ты мне правду сказывал, в награду чистого медку бы испил, а коль солгал, иного зелья испробовал. Смертного.
Так и есть – надул меня лекарь. А я его, гада, от смерти, можно сказать, спас. Или не узнал меня? Хотя какая теперь разница – все равно помирать. Обидно. В животе заурчало – не иначе как организм начал отчаянную, но безнадежную борьбу с ядом.
«Но зачем кому-то убивать меня?» – спросил Маугли.
Если б я знал. Да и что бы изменило это знание? Ничего.
– А теперь сядем рядком да поговорим ладком, – добродушно предложил мне Иоанн, указывая на лавку позади.
Сам он предусмотрительно уселся в кресло с высоким подголовником, которое как по мановению волшебной палочки возникло все из того же мрака пыточной. Или не по мановению? Я вгляделся. Ну точно! Невысокая фигура, стоящая за царским креслом, не зря показалась мне знакомой – Борис Годунов. Как мило получается.
«Он умирал, окруженный самыми близкими людьми», – всплыла в голове фраза из какой-то книги. Да уж. Ничего не скажешь. Ближе некуда.
– Спешить нам незачем, – заметил Иоанн, примащиваясь поудобнее. – Отрава токмо чрез пару часов свое возьмет, за оное Бомелий ручался, а потому времечко потолковать у нас есть. Ах да, – спохватился он. – Чтоб тебе не думалось, будто я обманщик какой…
Если бы не яд – честное слово, засмеялся бы. Это ж надо, отравить человека, а потом заявить о своей порядочности. А тебе не все равно, скотина, кем я тебя считать стану?!
Между тем толстая сволочуга, забывшая клятву Гиппократа, а может, и не дававшая ее вовсе, проворно приняла у Иоанна второй кубок и слегка плеснула на кусочек хлеба. Рядом откуда ни возьмись появился Малюта, держа за шкирку жалобно скулившего щенка. Бомелий склонился над собакой и протянул ему на ладони кусок хлеба, который пес жадно проглотил.
– Много ли годовалому щенку потребно? – пояснил Иоанн. – Ежели бы и в остатнем кубке яд был, то кобелек сей тут же издох, а так эвон яко взбрыкивать учал, – кивнул он в сторону пса.
Тот и вправду оживился, подошел к Иоанну и начал просительно вилять хвостом, умильно вытягивая мордочку.
– Не иначе как распробовал, а теперь добавки возжелал, – захохотал Иоанн.
Остальные бодро поддержали. Кроме меня.
– Что, фрязин? Неохота помирать-то? – с неподдельным интересом полюбопытствовал царь. – Чай, грехов, поди, скопилось, а тут без исповеди приходится. Так оно и в ад угодить недолго, – сочувственно вздохнул он. – Ну да уж ладно, я ныне добрый. Сказывай о грехах. Хоть я и не священник, но в Александровой слободе за отца-игумена буду, так что отпущу. Токмо недолго, уж больно времени у тебя мало. Ты коротенько, но о кажном.
Ну, козел царственный, сейчас я тебе все скажу как есть! И кто ты такой, и что я о тебе думаю, и кем тебя считают в других странах