Добавьте при этом, что еще на подходе к лесной опушке она сняла с головы платок, перекинув тяжелую косу на грудь. Да как назло, шубка на ней была какой-то тесноватой – как только ткань не лопнула от эдаких наклонов. На самом-то деле она больше напоминала своего рода осеннее пальто. Такая же плотная ткань с небольшой меховой оторочкой внизу и на рукавах, но здесь их называли именно шубками в отличие от настоящих зимних шуб с меховой подкладкой. Так вот все ее обширные прелести так и выпирали из-под этого одеяния наружу, бросаясь в глаза. Да еще лунный свет этот…
Нет-нет, не подумайте чего, я все равно держался. Давалось мне это с некоторым трудом, но тут был вопрос принципа. И на ее провокационные разговоры я тоже не реагировал. По большей части вообще не отвечал – это когда она спрашивала, хорошо ли мне с ней было. Да еще раз, чуть позже, тоже промолчал, когда услыхал попрек. Дескать, обманул я ее, сказав, будто предпочитаю княжну, потому что она гораздо дороднее.
Эва чего вспомнила. К тому ж сама виновата. Пристала как банный лист – чем моя возлюбленная краше ее, и все тут. Вот я и ляпнул первое, что на ум пришло. Помнится, она после того разговора за две недели ухитрилась так прибавить в весе, что я даже удивился – и как сумела?
Кстати, я почти не соврал – княжна и впрямь была немного полнее, просто дело совсем не в обхвате бедер, талии и груди. Влюбленному все равно – девяносто на шестьдесят на девяносто или сто двадцать на… Словом, не имеет оно значения – ты же устремлен сердцем не к фигуре, а к человеку. А если к фигуре, то сердце уже ни при чем. К ней, как известно, тянется кое-что иное и называется не любовью, а… Впрочем, неважно.
Лишь через пару часов я понял, куда она меня тащит, да и то догадался не сам – она растолковала.
– Ведаешь ли, кой ныне великий праздник? – загадочно спросила Светозара.
Я послушно напряг память, но ничего путного на ум не приходило, хотя к этому времени в моей голове отложилась по меньшей мере сотня всевозможных святых, равноапостольных, великомучеников и прочих ребят помельче рангом. А куда деваться – век такой, вот и приходится соответствовать. Однако тут произошел сбой. Вроде бы Яков день[27] был позавчера, а впереди ближайший разве что Параскевы-льняницы, но он только через пару дней. Луки-апостола? Тот, кажется, еще позже. Тогда какой?
– Не мучься, не вспомянешь, – усмехнулась зеленоглазая все с тем же загадочным выражением на лице. – Ныне ночь Триглава – Василиска, Аспида и Ехидны, – выпалила она, жадно всматриваясь в меня.
– А-а-а, – равнодушно протянул я и спокойно поинтересовался: – Это кто ж такие, преподобные или святомученики?
Что уж там она подметила в моем лице – не знаю, но осмотром осталась довольна. Удовлетворенно кивнув и пробормотав себе под нос: «Так я и думала», она вполголоса ответила:
– Скорее уж… страстотерпцы.
– И чего они сотворили? – полюбопытствовал я.
– Так, – пожала она плечами. – Да тебе не все равно? Ты же, сколь я заметила, в церкву невеликий ходок, да и там у тебя скулы ажно сводит от зевоты.
И снова непонятно, упрек это или как. Вообще-то она права – в своем родном веке я в храмах был всего пару раз, да и то из любопытства. Тут конечно же почаще, но, опять-таки повторюсь, исключительно ради того, чтоб не выделяться среди всех прочих. Раз назвался православным – соответствуй. Вот и приходилось чуть ли не каждое воскресенье с обреченной тоской чинно шествовать в божий храм. По счастью, мое уныние и постное, неудобоваримое выражение лица воспринималось всеми прочими как проявление набожности, а потому недоумения и лишних вопросов не вызывало.
Успокаивал я себя тем, что не один такой. Взять, к примеру, руководство нашей страны. Судя по выражению лиц, что я как-то подметил, случайно увидев в теленовостях пасхальное богослужение, некоторым эти мероприятия тоже как зайцу стоп-сигнал. Не верят они ни в чудесное воскресение из мертвых, ни в прочие мифологические бредни. Но никуда не денешься – приходится соответствовать высокой должности, а потому стой и терпи, ожидая, когда закончится эта тягомотина.
Точно так же и у меня. Между прочим, терпел я получше многих прочих соседей, хотя уж они-то точно считали себя верующими. По крайней мере, мой рот всю обедню был на замке, а у них он зачастую вовсе не закрывался, а на попа с дьяконом они ноль внимания.
«Надо же, и скулы мои подметила», – подивился я и неожиданно для самого себя заинтересовался загадочной троицей:
– А все-таки чем они отличились, что их так возвеличили?
– Ратиться вышли с полчищами архангела Михаила, – ответила она и вновь бросила на меня быстрый испытующий взгляд.
Тоже мне царь Иоанн выискался. Тот постоянно глазом на меня косил, невесть чего искал, и эта принялась.
– Пострадавшие за свою веру значит, – кивнул я солидно, осведомившись: – Погибли, что ли? Или от ран померли?
– Одолели их да в темницу заковали, – пояснила она.
– Не понял, – удивился я. – А чего их архангел Михаил не спас? Куда глядел-то?
– Он-то и повелел их заковать, – буднично пояснила она.
– Погоди-погоди, – стало до меня доходить. – Так на чьей стороне эти страстотерпцы воевали?
– Вместях с Лучезарным, – последовал короткий ответ моей спутницы.
Опа! Вот это ты забрел, Костя! Лучезарный-то – это Люцифер. Он же, если память мне не изменяет, Азазель, Велиар, Вельзевул и так далее, то есть сатана.
– Хороши страстотерпцы… – протянул я растерянно, тем не менее продолжая послушно топать следом.
– Ну а как иначе их назвать, – пожала плечами Светозара. – Раз они за свои страсти претерпели, получается, страстотерпцы.
– Это по какому ж календарю? – осведомился я. – И в какой церкви их день почитают?
– В нашей, князь-батюшка, в нашей, – круто повернувшись ко мне, отчеканила ведьма. – Они за свободу бились, боле ни за что, вот и празднуют их день тоже на воле, посреди леса, чтоб никто из святош не мешался. Потому и позвала я тебя…
– На шабаш? – уточнил я.
– На праздник, – поправила она. – Шабаш совсем в иное время справляют. А ныне просто наш праздник.
– Ваш… праздник, – попытался возразить я.
– Наш! – уверенно мотнула она головой. – И не спорь со мной. Я ж не зря тебе про скулы напомнила, а ты и не перечил, потому как истина молвлена. А зевота – верная примета. Она в церкви токмо на наших нападает, а иных не трогает. Ты просто пока не знаешь еще, что наш, вот и все.
– Голым скакать – не май месяц, – поежился я. – И сатану под хвост целовать не по мне. Да и вообще, мне свет как-то милее, чем тьма…
– А ты поболе поповские побасенки слухай, – сердито отозвалась она. – Глупые навыдумывают невесть что, а прочие за ними повторяют. Сказала же, не шабаш ныне, потому и разоблачаться нет нужды. А что до хвоста, так ты на меня глянь, – потребовала она. – Похожа я на такую, чтоб под хвост целовать полезла? Да ты гляди, гляди, не боись!
Я поглядел, благо что лунный свет струился прямо на ее лицо, и увиденное не пришлось мне по душе. Скорее уж напротив. С каждой секундой оно не нравилось мне все больше и больше. Что розовый язык, которым она беспрестанно облизывала сочные кровавые губы, что помутневшие зрачки, с отблеском чего-то багрово-красного, вздымавшегося из самой глубины. В довершение ко всему этот полуоткрытый рот, в котором явственно вырисовывались два хищно заостренных белоснежных клычка. Нет, они и раньше были у нее видны, но как-то не столь нахально обращали на себя внимание. Или это мне тоже померещилось?
Понимаю – всему виной лунный свет. Призрачный и загадочный, мутный и в то же время резко вычерчивающий повсюду замысловатые таинственные фигуры-тени, он мог ввести в заблуждение кого угодно. Если для объяснений увиденного его одного мало – можно, немного подумав, добавить еще несколько столь же прозаических и насквозь материальных, то есть научно объяснимых причин.
Сидя в теплой комнате при свете дня или пускай даже ночью, но в уютной квартире, под люстрой с ярко горящими лампочками, я и сам откопаю не меньше десятка доводов, логически растолковывавших все «почему» до единого.
Но я стоял ночью в холодном октябрьском лесу, молчаливом и угрюмом. Пахло хоть и не серой, но определенно чем-то гнилым и затхлым. Вокруг тяжело выстроились приземистые ели, чьи черные тени постоянно корчились при лунном свете в какой-то замысловатой пляске уродцев. А возле меня находилась женщина, искренне считающая себя ведьмой и чье поведение красноречиво подтверждало правоту ее слов. И кругом гробовая тишина.
«И на том спасибо, что хоть мертвые с косами не стоят», – с тоской припомнил я «Неуловимых мстителей».
Странное чувство охватило меня. Не страх – в тот момент я не боялся ни Светозары, ни темного леса, в глуби которого мог скрываться неведомо кто. Смятение? Скорее всего. Причем вызванное непониманием – чего хочет от меня девка, вроде бы окончательно съехавшая с катушек.
Кажется, она не совсем верно восприняла мое затянувшееся молчание. Задорно уперев руки в боки, она азартно подмигнула:
– Что, хороша?!
– Как шалая кошка в марте, – прокомментировал я свои впечатления от увиденного. – Не зря говорят: «Куда черт не поспеет, туда бабу пошлет».
Сравнение ей, как ни странно, понравилось, да и пословица тоже. Она весело хихикнула и азартно тряхнула головой.
– Токмо здесь ты меня Машей не зови, – предупредила она. – Тут крестильные имена не в ходу. Токмо Светозарой. Чуешь, каково имечко? Выходит, с детства я с Лучезарным обручена. – И, видя, что я так и не решаюсь двинуться с места, взяла инициативу на себя: – Идем-идем. Недолго осталось. – Она еще крепче стиснула мою руку в своих огненных пальцах – и откуда столько жара в девке при минусовой температуре? – и потянула за собой.
Я не поддался, продолжая твердо стоять.
– Да что же ты?! – Она сердито топнула ногой. – Сказываю же: