– Сказывал же тебе, чтоб не ходил ты на пир, – простонал он. – Глядишь, она бы и промолчала. А теперь не знаю, что и будет.
Оказывается, не выдержала Маша да во всем царю и покаялась, чистая ее душа. Мол, полюбила она фряжского князя Константина, да и ныне сердце ее только одного его и любит, а уж ты, государь, не гневайся. Он с утешениями, мол, сердцем – не телом, а она…
– Если б хоть не сразу обо всем поведала, а потом, когда царь уже натешился, – одно. Тут куда ни шло, – рассказывал Борис. – А то ж она и разоблачиться не успела, сразу в ноги метнулась.
– А ты как все услыхал?
– Услышишь тут, – махнул он рукой. – Она-то тихо сказывала, зато он ревел, яко тур подраненный. Ну и величал ее всяко – обманщица, греховодница, блудница, стыд всякий утратила, коль до свадебки честной такое учинила. Ты что же, князь, и впрямь с нею… – Не договорив, он в страхе уставился на меня.
– Люблю я ее, – мрачно сообщил я вместо ответа. – И она меня любит. Вот и…
Борис тут же, не сводя с меня испуганных глаз, шарахнулся назад, словно от прокаженного. Прислонившись к дверному косяку, он глухо произнес:
– Я ж сюда опять по его повелению заглянул. Он повелел. Токмо будить воспретил. Сказал, чтоб я поглядел тихонько – на месте ли ты, да стражу у дверей выставил. Я… сейчас за стрельцами пойду. Много ли, мало, ан времечко у тебя имеется, потому как я спешить не стану. А боле мне тебе подсобить нечем – ты уж прости, княже, и… прощевай. – Он низко поклонился и вышел.
Вообще-то надо было бежать. Шансы на спасение, хоть и мизерные, у меня имелись. Целых пять минут, а то и все десять – это о-го-го сколько! Но в том-то и штука, что я не мог пуститься в бега. После того, что она сказала царю, удрать было бы с моей стороны верхом подлости. Самое настоящее предательство, и не чего-нибудь, а любви…
Такое даже не смертный грех. Это что-то сродни Иуде, даже хуже. Да-да, хуже. Он-то предал не любимую, а учителя. К тому же имел на это какие-то весомые причины, с корыстью не имеющие ничего общего, иначе не вернул бы потом тридцать сребреников. Просто история не знает истинных мотивов или не хочет о них говорить – получается, какое ни есть, а оправдание предательства. Моему же их нет вовсе и быть не может.
А потом: куда бежать-то? От Иоанна – ну тут еще шанс есть. А от себя? И для чего? Чтоб потом всю оставшуюся жизнь изводить себя попреками? Я ж свою совесть знаю – она у меня та еще баба, склочная и стервозная, и можно быть на сто процентов уверенным, что покоя мне от нее не будет ни днем ни ночью. Неизвестно, что хуже – легкая смерть сразу или ее постоянные уколы. Нет уж. Ни к чему оно продлять-то.
Приняв решение, я как-то успокоился. Когда за мной пришли стрельцы – испуга или страха во мне не было. Совсем. Просил судьбу лишь об одном: чтоб без мучений. Чик, и готово. Уж в такой-то пустяковине можно не отказать человеку?
«Можно», – промурлыкала судьба и коварно усмехнулась…
К сожалению, я ее не слышал.
Глава 21Извозчик, отвези меня домой!
Годунов сдержал слово – за мной пришли относительно нескоро, чуть ли не через полчаса. Или просто время, проведенное в томительном ожидании, слишком растянулось? Не знаю. Сам Борис в мою сторону не смотрел, старался отворачиваться, но в глазах у него и впрямь стояли слезы – переживал парень.
Как ни удивительно, но я почему-то оставался совершенно спокойным – даже странно. И не потому, что надеялся избежать грядущей казни или был слишком занят тем, что старательно прокручивал в голове возможные варианты бегства. Отнюдь нет. Пусто у меня там было. Совсем. Ни единой мыслишки. Даже чудно.
Пожалуй, единственным объяснением моему поразительному хладнокровию может служить лишь вчерашний пир – душа так истерзалась, что теперь у меня внутри все попросту иссякло и онемело.
Шли мы долго. Уже давно оставили за плечами широкий царский двор, прошли через ворота, затем по мосту, лежащему над заснеженным рвом, отделявшим царский дворец от самой слободы, миновали базарную площадь, и все топали и топали дальше. Вообще-то можно было бы и на конях. Или это царский приказ, чтоб непременно прогнали фрязина пешком?
Очень даже может быть. Получается своего рода унижение – тут ведь именитые люди, даже если их путь лежит на сто метров от собственного подворья, непременно взгромоздятся на лошадь, ну и сопровождение само собой. Я тоже вроде как именитый, потому такое пешее странствие для меня – потерька чести, как здесь принято говорить.
Кстати, даже при всей своей задумчивости одно знакомое лицо я успел углядеть. Впрочем, труднее было бы не заметить, потому что едва я спустился по ступеням широкого крыльца и сделал пару-тройку шагов по дощатой, как и в Кремле, мостовой, как слюда в одном из окон на втором этаже со звоном вылетела наружу и я, вместе со стрельцами подняв голову, увидел Светозару. Бледная, ни кровинки на лице, она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, как видно все сразу поняв – куда ведут и зачем.
– От дурна баба, – почти с восторгом заметил мой левый охранник. – Длани-то свои, дивись, все об слюду разодрала.
Я пригляделся повнимательнее, и точно – с ее рук, с силой вцепившихся в свинцовый оконный переплет, уже тягуче капало темным багрянцем, разукрашивая снег под теремом ярко-алым.
– Это ж какое любопытство должон иметь человек, дабы вот так-то… – заметил правый караульный и, не договорив, крикнул во всю глотку: – Замотай тряпицей лапы-то, глупая!
Но Светозара не обратила на совет случайного доброхота ни малейшего внимания, продолжая во все глаза смотреть на меня.
«Как видишь, ты своего добилась», – мысленно поздравил я ее.
«Я не этого добивалась», – долетел до меня ее безмолвный ответ.
«Догадываюсь. Но человек предполагает, а судьба располагает, – равнодушно пожал плечами я. – Прощай. Бог тебе судья».
Я больше так ни разу и не оглянулся на выбитое в женской половине царского терема окошко. Да и зачем? Более того, как это ни покажется странным, я даже не держал на нее зла. Она тоже хотела себе счастья, а зло творила по необходимости, не более.
Да и не были эти ведьмовские присухи и отсухи злом с ее точки зрения. Возможно, она считала даже благом то, что содеяла, – имеется в виду вспыхнувшая в сердце Иоанна страсть к моей Машеньке и последующее царское венчание с ней. Еще бы не благо – княжна, которых на Руси тысячи, становится царицей. Почет огромнейший, что и говорить. Остальное же… Ну подумаешь, поплачет с недельку, от силы с месячишко, а дальше как в пословице: «Стерпится – слюбится».
Впрочем, еще кто-то из античных мудрецов говаривал, что любви женщины следует бояться больше, чем ненависти мужчины, так что в какой-то мере я сам во всем виноват – недооценил Светозару вовремя, вот и… Хотя чего уж теперь – поздно сетовать, раньше нужно было вспоминать антиков и то, что женщина в своей любви, не достучавшись до бога, непременно обращается к дьяволу. И неважно при этом, где именно она живет – в Шотландии или в тихом Мценском уезде. Надо было в свое время внимательнее читать Шекспира и Лескова – одна леди Макбет у обоих чего стоила.
А все-таки куда мы идем? Я уже начал теряться в догадках, когда мы наконец добрались до нужного места. Околица, за которой открывалось поле, была полным-полна народу. Увидев меня все, словно по команде, расступились, и я увидел царя, стоящего подле какого-то возка, запряженного парой диких лошадей.
Необычное зрелище. Таких строптивых ранее мне доводилось видеть только в табунах, пригоняемых на продажу башкирами, ногайцами и прочими степными племенами. По закону каждый десятый конь принадлежал царю. Налог такой. Но забранных в казну лошадей никогда не использовали сразу – это невозможно. Вначале укрощение. Им занимались специальные конюхи, объезжавшие их довольно-таки долго, чуть ли не год. За это время они приучали их к седлу и упряжи, определяя, какая лучше сгодится для верховой езды, а какая – для других целей.
Эти были совершенно непривычны ни к тому, ни к другому. Чтобы определить, вовсе не нужно быть лошадником, достаточно только посмотреть на них. Обе только-только из табуна. От несказанного возмущения они то и дело норовили встать на дыбки, так что каждую удерживали сразу двое, и это стоило им немалых усилий. Бедные ребята в буквальном смысле этого слова повисли на них, всей своей тяжестью не давая вырваться и умчаться прочь.
И еще одно мне не понравилось – странные шеренги из стрельцов, вытянувшиеся по бокам вдоль дороги. В руках, несмотря на светлый день, пускай и пасмурный, горящие факела. Расставлены редко – один на полтора-два метра, но зато впечатляла длина шеренг. Начинались они прямо от лошадей, которые, может, потому еще и были столь перепуганы, а заканчивались невесть где. За близлежащим холмом дороги уже не было видно, поэтому я не мог определить, есть там кто-то или нет, но до холма и на нем самом стрельцы стояли.
Завидев меня, Иоанн заулыбался, словно удав Каа при виде Бандар-Логов, и, ни слова не говоря, настежь распахнул дверцу возка. В глубине его сидела Маша, вжавшаяся в спинку сиденья, бледная как смерть, и испуганно смотрела на меня. Взгляд как у затравленной лани. Сама повозка выглядела странно. Нет, с виду все как обычно – и облучок для возницы, и с остальным нормально, вот только…
Во-первых, не принято тут возить цариц вот так вот, открыто. Нагляделся я на здешние нравы. От восточных они отличаются лишь тем, что жены знатных князей, бояр и окольничих не носили паранджи и чадры да не имели евнухов, а так… Не помню, чтоб хоть одна катила не в наглухо закрытом возке, а в эдаком, без крыши и с невысокими стеночками.
Во-вторых, количество коней. Оно тоже неправильно. Здесь, насколько я успел понять, своя градация, согласно которой царице положено не меньше четверки. Ну да, точно, когда Колтовскую везли к пристани, ее возок тянули именно четыре лошадки, а ведь Анна Алексеевна была, считай, уже бывшая, в то время как моя Машенька…