Это неверно, говорит Хайле Селассие, хотя часть его существа пусть и с трудом, но принимает это жестокое откровение. Подтверди эту информацию и возвращайся, добавляет он. Он не упоминает отказа адъютанта называть этого итальянца его настоящим именем. Муссолони: Преднамеренно искаженное произношение распространилось по стране, его начали употреблять неразборчивые люди, а продолжили разборчивые. Это еще один знак народного бунта, еще одно свидетельство того, что они пытаются сражаться всеми доступными им способами.
Его адъютант выходит в дверь, в равной степени недоумевающий и охваченный ужасом, а Хайле Селассие кладет голову на стол, упирается в твердое дерево с такой силой, что ему почти удается прогнать мысли о том, что означает пролитие ядовитого газа на человеческие существа. Он зарывается еще глубже в доски стола, и пуговицы его мундира вдавливаются в кривую грудины. Осколок боли стреляет ему в голову, и несколько мгновений он не может думать ни о чем, кроме этого неудобства.
Фото
Тонкая линия грузовиков ползет по холмам. В лучах послеполуденного солнца каски на головах солдат пыльные и светлые. Узкая дорога, проложенная в камнях и грунте, лепится к краю бездонной пропасти, окутанной туманом. Вот она перед ними — усталыми, обожженными солнцем итальянцами, — дорога к победе, петляющая тропа к верной славе. Индро Монтанелли, Герберт Мэтьюс, Ивлин Во[56] будут рассматривать в бинокли эту опасную дорогу, упрямо ползущую из Асмары в сторону Аддис-Абебы, и говорить о солнце и мухах, жаре и высоте, ветхих хижинах и немытых аборигенах. Они будут сетовать и насмехаться над жалкими дарами Абиссинии. Они будут показывать на Асмару, потом на Массаву, потом через Красное море на Рим и провозглашать: у этого места нет другой надежды, кроме Дуче, ни одной более великой мечты, чем та, что есть у Бенито Муссолини. Но старый Ато Волде и его возлюбленная Веизеро Нунуш, выходя из своей маленькой хижины, чтобы собрать куриные яйца на продажу этим ференджи, которые бесчисленными колоннами проходят через их деревню, будут смотреть на те же самые холмы, показывать на то же самое море и заявлять: ничего из этого не получится, кроме крови и еще большей крови.
Глава 16
Кидане разворачивает газету и закрывает глаза. Ему всего лишь показалось, что он видит сигнальный свет на темнеющем горизонте, но страх все еще не отпускает его. Хотя сражение осталось в прошлом, его сердце бьется громче, и он замирает, когда Аклилу и Сеифу заглядывают через его плечо. Любой неожиданный звук может поднять его на ноги в готовности атаковать. Аклилу показывает на две фотографии на первой странице. На одной светящиеся улыбкой итальянские офицеры и солдаты стоят вокруг Гугсы, у которого смущенное выражение на лице. На другой величественный Хайле Селассие смотрит в объектив из-за своего стола. Слабый костер проливает тепловатый свет на страницу.
Что здесь написано? спрашивает Аклилу.
Кидане быстро просматривает статью. Французская газета подчеркивает военную шумиху и теплый прием, устроенный Гугсой, но статья поменьше говорит о бомбежке ближайших деревень, где, по сообщениям, есть убитые женщины и дети. В одной строке говорится об эфиопском восстании, сорванном итальянцами близ Мекелле. Другая строка посвящена тому, что газета называет небольшим столкновением близ Гондэра, где итальянцы были вынуждены отступить.
Резкий запах пороховых газов смешивается с запахом костра, царапает Кидане горло. Он кашляет и на секунду снова видит его: Давит, великолепный и бесстрашный, атакует врага, в руках у него старая Вуджигра, его глаза сверкают ненавистью такой беспримесной, что на мгновение ascaro подается назад и только потом поднимает винтовку и целится. Кидане задерживает дыхание, пока длится это видение: с каждым разом оно становится все четче.
Были времена, когда он не стал бы уклоняться от воспоминания, сразу переходя к боли, которую оно вызывает. Всегда смотри на пролитую тобой кровь, пусть это будет тебе уроком на будущее, держи женщину, пока она дрожит в твоих руках, чтобы ты мог почувствовать собственное могущество. Так сказал ему отец в день его, Кидане, свадьбы. И он поступал так, как говорил ему отец. Он двигался по той большой спальне, как непобежденный и непобедимый человек, и Астер сдалась, а потом научилась любовью отвечать на его потребности.
Нам придется оставить их, тихо говорит Кидане.
Мы не можем трогать Давита, он долго не протянет, деджазмач Кидане, говорит Аклилу. Он явно потрясен. Хаилу настаивает на том, чтобы мы взяли его с собой, отнесли вниз. Я пообещал, что мы это сделаем.
Тени прорезают глубокие морщины вокруг рта Аклилу. Бо́льшую часть дня он провел в пещерах, проверяя раненых: кого-то отправлял домой вместе с деревенскими, кого-то хоронил. На его рубашке все еще остаются кровавые пятна и полоса поперек груди — след неудачного удара винтовочным штыком. У него круги под глазами, а худоба придает его красивым чертам торжественность монаха. Три дня, прошедшие со времени атаки, оставили на нем бо́льший след, чем само сражение. Ему кажется, что он за это время постарел на годы.
Мы тронемся завтра, говорит Кидане. Оставаться здесь слишком опасно. Самых слабых придется оставить. Он чувствует боль в сердце, готовящую место для нового чувства вины. Он ерзает на своем месте. Он предал нечто большее, чем этого молодого солдата.
Я поговорю с Хаилу, говорит Кидане.
Аклилу встает, подбрасывает топливо в костер, и на мгновение вся его скорбь расцветает перед ними, резкая, как стенания плакальщицы.
Хаилу сидит ссутулившись, укутанный темнотой, возле погасшего костра. Он вскакивает на ноги, увидев приближающегося Кидане. В предрассветном полумраке Кидане различает изящную и высокую фигуру, густые черные кудри, выросшие в непокорные космы. За его спиной раскрывается небо, отодвигая пласты ночи и обнажая глубокую голубизну гор.
Хирут ждет нас в пещере, говорит Кидане. Может быть, у нее есть что-нибудь от того, что оставила кухарка.
Морщины на лбу Хаилу становятся глубже, переходят на откосы лица. Мне уже нечем ему помочь. Он показывает на корзину у своих ног и откашливается.
Я бы хотел его увидеть, говорит Кидане.
Зачем?
Резкий тон Хаилу пугает Кидане.
Хаилу берет корзину и открывает ее. Внутри несколько маленьких пакетиков, зашитых намертво. Между ними натолканы рулоны бинтов. Он роняет корзинку на землю, ее содержимое едва не вываливается.
Я бы знал, что нужно делать, будь у меня средства. Кухарка, перед тем как уйти, показала всякие новые штуки, говорит Хаилу. Он с вызовом смотрит на Кидане. Этого не должно было случиться, тихо говорит он. Винтовка была старая, нельзя было давать ему ее.
Кидане только кивает, не доверяя своему голосу. Потом, не сказав больше ни слова, он проходит мимо Хаилу и шагает по тропинке к пещере Давита.
Хирут притулилась к камню у пещеры, смотрит на солнце, пробивающееся сквозь завесу тумана. Ее почти тошнит от усталости и запаха из пещеры: безошибочно узнаваемого запаха смерти.
Ты не входила туда, не помогала ему?
Хирут поворачивается. Это Хаилу, следом за которым на некотором расстоянии идет Кидане. Недужный утренний свет отражается от гор и обволакивает людей.
Хаилу проходит мимо нее и в пещеру. Кидане у входа прижимает лоб к камню, упирается в него ладонями, его потрясение настолько очевидно, что Хирут подается назад.
Из пещеры доносится голос Хаилу: Деджазмач, входите, он в сознании.
Не оставляй его одного, говорит ей Кидане.
Давит представляет собой истерзанную плоть, удерживаемую в прежней форме лишь грязными бинтами. Он лежит на груде одеял, измаранных старой кровью. Одна его нога завернута в слои плотной хлопковой материи и в бинт, измазанный каким-то светло-желтым лекарственным средством, со следами свежей крови. Хаилу открывает корзинку. Давит шевелится, его веки вспархивают, но тут же быстро закрываются.
Принеси куркуму, говорит Хаилу, глядя на Хирут и вытаскивая горсть сушеных листьев. Потом он достает маленький кувшин с медом, завернутый в бинты. Он наливает мед на листья в своей руке, склоняется над Давитом.
Прости, говорит Хаилу. Ничего другого нет.
Хирут вынуждена отвернуться и затаить дыхание. Куркума не помогла ее родителям. И мед не помог. Не помогло ничто — ни один из листьев, принесенных жителями деревни, ни одна смесь, приготовленная странной женщиной, которая целый день провела в пути, чтобы помочь, ни один из священников, которые сначала произносили молитвы шепотом, потом выкрикивали их, потом принимались выть, ни одно из обещаний, которые она давала родителям, а потом богу. Все было бесполезно.
Давит испускает слабый вздох, вопрошающе смотрит на Хирут, но вскоре переводит взгляд на вход в пещеру. Его глаза широко раскрываются. Деджазмач Кидане, говорит Давит. Тело его напрягается, противясь волне боли.
Хирут поворачивается и видит Кидане — он заходит в пещеру, опустив голову. И тут она видит ее — свою Вуджигру, винтовку ее отца. Она стоит, прислоненная к стене, затаившись, словно вор, в темноте пещеры. Спазм скручивает желудок Хирут, ее лоб увлажняется по́том, она быстро переводит взгляд на Хаилу, но его глаза, полные нежности, смотрят на Давита.
Потом Хаилу, разбитый и озлобленный, одолеваемый такой яростью, что лицо его кривится, поворачивается к Кидане.
Я видел такие раны и раньше, тихо говорит Кидане. Я видел рану от пули, которая попала в затылок и вышла через рот. Мой отец научил меня кое-чему, добавляет он. Но это. Он замолкает. Вся эта боль на его лице делает черты Кидане неузнаваемыми. Но это. Он кладет руку на плечо Давита, смотрит на парня. Мне следовало бы проверить винтовку, говорит он. Испытать ее, прежде чем давать кому-то.
Она была моя, тихо говорит Хирут.
Кидане откашливается. Давит, отважный солдат, начинает он. Ты знаешь, что люди сегодня слагают о тебе песни? Ты знаешь, что они говорят о том, как ты бросился на итальянцев со старой винтовкой? Ты был как огонь, продолжает Кидане.