т ее челюсти, заставляет закрыть глаза. Он расцветает сладостным отдохновением среди ужаса.
Он пытается проникнуть в нее, но уже слишком поздно. Он не может не замечать полного безразличия на ее лице, а Хирут отказывается отворачиваться. Потому что теперь она видит: трещинки в твердости, крошащаяся основа обнажает его слабости, которые все время были в нем, только ждали, когда она их обнаружит, он всегда хотел от нее только сопротивления, еще одного сражения, которое он может выиграть.
Кидане вскакивает на ноги. Он лягает ее, осыпает проклятиями, натягивая брюки. Ты еще пожалеешь, что родилась, говорит он.
Хирут садится, она ждет, когда ее ноги перестанут дрожать, когда живот перестанет вздыматься, когда высохнут слезы, когда к ней вернется речь. Она упрашивает себя встать перед ним и объявить себя солдатом, найти слова, которые дали бы ей твердую почву под ногами. Но она окоченела, беспомощная, она онемела, ей не раскрыть рта. И она сидит, пока он собирается, отирает лицо, еще раз проклинает ее, а потом уходит прочь. Она сидит там в грязи собственного тела, испуганная и разозленная на него за его настойчивое стремление выживать. Наконец она встает и идет назад, спотыкается и взмахивает руками на грани паники. Выхода нет. Она не может выбраться из этого — только через сражение. У нее нет иного выбора — только стать солдатом, взять свою Вуджигру и навести ее на врага, и надеяться на милосердие собственной смерти.
Глава 10
Им придется поступить с Тарику так, как они поступали со всеми другими мертвыми телами: похоронить его без церемонии, в темноте, на неприметной земле. Церкви стали легкой добычей самолетов. Кладбища бомбят преднамеренно. Могилы у Тарику не будет, его похоронят на неосвященной земле. Все придется делать так же, как делается многое на этой войне: быстро и эффективно.
Они сдались, говорит Кидане, показывая в сторону последней деревни, которая отказала им в проведении похорон Тарику на своей земле. Он кладет руку на плечи Сеифу, а Сеифу хватает за руку жену. Они сидят вокруг костра и смотрят, как Хаилу подбрасывает ветки в огонь. Кидане продолжает: Они решили, что лучше спрятаться и жить, как трусы. Он мечет взгляд на Хирут, произнося эти слова. Я не могу в это поверить. Он роняет голову на руки. Где мы его похороним?
У них за спиной Миним, опираясь на большой камень, играет скорбную мелодию на своем краре. Этот кроткий музыкант вел процессию к месту захоронения, он же шел впереди, когда они возвращались в лагерь, и ни разу его инструмент не дал сбоя.
Они испуганы, тихо говорит Аклилу. Они боятся репрессий. Они устали хоронить близких, они не хотят, чтобы их близкие исчезали, потому что эти итальянцы обвиняют их в том, что они прячут и кормят нас. Они не чувствуют себя в безопасности, и они не вооружены, а эти ференджи платят им, чтобы они сражались с нами. Им нужна наша помощь, но получается так, что помощи просим у них мы.
Аклилу опускает глаза, избегая встречи со взглядом Кидане. Несколько мгновений Хирут думает, что Аклилу сейчас скажет ей что-нибудь, но он вместо этого подвигается к ней поближе и откашливается, когда Кидане смотрит на них обоих и хмурится. Она чувствует его озабоченность, крепнущую силу его молчаливого отказа оставить ее, несмотря на то что его место всегда было ближе к Кидане. Над их головами гуляет прохладный ветерок, плывет непрерывное треньканье крара Минима. Он дергает струны так легко, что те издают звук, подобный мучительному шепоту.
Что ты мне сказал? голос Кидане звучит пугающе тихо. Мы их не защищаем как следует? Ты это мне говоришь?
Давайте убьем этого Фучелли, и точка, говорит Сеифу, протирая глаза и держа жену за руку. Чего мы ждем?
Марта прижимается к нему, лицо ее искажено страданиями. Он обнимает ее, теснее привлекает к себе, и на мгновение утрата так переплетает их, что они кажутся Хирут одним телом, которое распухло от скорби.
Кидане поднимается на ноги, становится над Аклилу.
Издалека доносится шум еще нескольких приближающихся самолетов, звук нарастает, потом начинает затихать.
Вот почему Хирут поначалу даже не замечает Кидане. Но потом он разводит руки и наклоняет голову, пока не превращается в фигуру, которая сваливается в темную бездну, летит против сильного ветра. Она прижимается к Аклилу и чувствует, как он приникает к ней. Равновесие.
Скажите мне вот что: я свободен? Он делает разворот, оглядывая всех, потом останавливается. Почему ты мне не скажешь, храбрый Аклилу, я свободен?
Все взгляды снова устремляются на Аклилу. Кидане постукивает себе в грудь согнутым пальцем и снова задает этот вопрос. Хотя на его лице все еще вопросительное выражение, она чувствует в его взгляде намек, обвинение, которое он кидает и ей.
Что делает меня рабом этих ференджи? Кидане ударят себя ладонью в грудь. Как я могу быть их слугой в моей собственной стране? С чего вы взяли, что капитуляция — вещь приемлемая? Мы — эфиопы! Он широкими шагами идет к Аклилу.
Аклилу и бровью не ведет, и это пугает Хирут больше, чем ярость Кидане.
Император уехал, деджазмач Кидане, спокойным тоном начинает Аклилу. Для них на этом все кончается. Они не могут сражаться без лидера.
Что кончается? Что кончается, если человек не может даже как полагается похоронить своего сына? Если мать не может проститься с ребенком без надлежащего благословения?
Астер с резким звуком втягивает в себя воздух.
Кидане наклоняется и тычет пальцем в грудь Аклилу. Он швыряет слова ему в лицо: Что кончено?
Кидане кипит от гнева. Он готовится дать полную волю своей ярости; он выпускает на свободу гнев, который выпустил бы на Хирут, если бы не подвергся унижению. Он рычит себе под нос с глубоким отвращением, которое должно оставить отметину на ближайшей цели.
Деджазмач, они покончили со смертью и убийствами, говорит Аклилу. Он говорит с тем более упрямой настойчивостью, тем неподвижнее становится, чем ближе к нему наклоняется Кидане. Он сидит так прямо, что его спина едва ли не выгибается. Они убивали и умирали, когда верили в сражение, спокойно продолжает он. Но они не верят в вас. Или кого-то другого. Аклилу смотрит перед собой, над плечами людей, он вглядывается в горизонт, затянутый туманом. Они верят в императора. Мы никогда не вели войны без нашего лидера.
За плечом Кидане Миним прижимает к груди свой крар, слушая Аклилу, как зачарованный. На нем его потрепанная, плотно завернутая шамма. Он перестал играть, и в тишине, спустившейся на это взволнованное собрание, раздается вой одинокого волка; они смотрят на Кидане, ждут, что последует дальше. Аклилу лишил их душевного спокойствия.
Императора здесь нет. Кидане отшвыривает ногой лежащий на земле прут, потом подбирает его. Ломает и крутит в руке. Мягкий серый свет ложится на его черты и обволакивает его сосредоточенный взгляд. Но я здесь. Мы здесь.
Но нас недостаточно, говорит Аклилу.
Кидане поворачивается к Миниму и смотрит на далекие холмы, в сторону места, которое обрушилось в длинную линию горизонта. Облака разносятся ветром, и на мгновение яркая луна накрывает их всех яркими лучами света.
Ну ты же должен знать, правда? говорит Кидане, не глядя на Аклилу. Ты наверняка читал это.
Он вытаскивает из своей сумки старую газету. Разворачивает ее и нежно разглаживает лик императора на ладони. Он протягивает газету Аклилу, и Хирут сразу же догадывается, что это за газета. Она видела, как Кидане смотрел на эту самую фотографию, когда сидел дома у себя в кабинете. Эту газету он когда-то хранил у себя в столе вместе с картами, газета была развернута, и серьезное лицо Хайле Селассие смотрело на все, происходящее в этих стенах.
Аклилу подносит газету ближе к глазам, чтобы получше разглядеть лицо императора. Вы же знаете, деджазмач, я не умею читать. Я воин — я родился воином.
Хирут наклоняется, чтобы еще раз увидеть фотографию. В руке Аклилу голова императора кажется маленькой и хрупкой, складки газеты искривляют его нос и рот. Она столько раз видела эту фотографию, когда убирала дом, что ей кажется, она могла бы нарисовать каждую черту, каждую ямочку лица Хайле Селассие. Он посторонний, но знакомый, словно блудный родственник, возвратившийся из долгих странствий.
Миним начинает играть в напряженной тишине. Крар медленно заявляет о себе, заглушает голос Марты, которая шепчет имя сына. Музыка крара становится громче, когда повышается ее голос, потом, когда она роняет голову на плечо Сеифу, стихает. Хирут, как зачарованная, смотрит на Минима. Он отвлек их внимание от разгорающегося конфликта, этот тихий человек, который редко говорит, который носит свой инструмент так, словно это его единственный спутник. Она смотрит на него, ее заворожила мелодия, взлеты, которые он делает, когда ноты скачут вверх, а потом падают, скатываются в горловой стон. Она его толком и не замечала прежде. Он был просто Миним, тихоголосый человек со странным именем, означающим «ничто».
Она отмечает его тонкий, длинный нос, изящество скул, которые придают ему хрупкий и благородный вид. У него удлиненное лицо, широкие скулы и заостренный подбородок под длинными густыми кудрями, которые падают ему на лоб, закрывают уши. Он человек, знакомый ей. Знакомый и незнакомый. Она быстро переводит взгляд на фотографию в газете, потом снова на Минима.
Он похож на него, шепчет она Аклилу. На Джана Хоя.
Что? Аклилу оглядывается.
Он похож на него, на Джана Хоя, на императора, повторяет она и показывает на Минима. Она замолкает, когда Кидане сердито поворачивается к ней, и вздрагивает.
Кидане выхватывает газету, подносит к глазам. Потом отводит на расстояние вытянутой руки и прищуривается. Потом складывает газету так, чтобы осталось только лицо императора. Он подходит к дереву и, наклонившись, смотрит на Минима.
Миним поднимается на ноги, прижимая к себе свой крар. Его нервный палец проходится по струнам, и нестройные звуки падают, словно раненое животное.