Краткая история Леонардо Наварры
Он не знал, каких тем он не должен касаться. Он не понимал со всей ясностью тех фактов, которые подлежали передаче посредством логических рассуждений, и тех подробностей, которые могли быть трансформированы только в звук. Лео Наварра, урожденный Лев Найман, появившийся на свет 19 апреля неопределенного и вполне обычного года, даже не был уверен, что оставшееся несказанным в его записках заслуживает такой чести. Точно так же не знал он, пойдет ли озвучивание на пользу тому, что он озвучил. Он всегда глубоко чувствовал бесконечную дистанцию между двумя этими полюсами выражения. Он видел многочисленные ошибки опущения и бестактные включения в разговорах родителей. Их слова, те, что скрыты в безмолвных жестах, и те, что вылетают из кричащих ртов, витали на периферии его видения, когда он был мальчишкой, ждали, когда он споткнется.
В тот день, когда Лео, урожденный Лев Найман, сын двух усталых родителей, живущих в покосившемся деревянном доме, начал говорить, его первые слова, как сообщила ему потом его мать, звучали не так, как должны звучать, когда их произносит неопытный язык младенца. Она убеждала друзей, что ее маленький, но очень активный сын, сидевший на ее бедре, в один прекрасный день заглянул ей в лицо и просто сказал: Мы все должны понести наказание.
Когда усталый отец Льва, Максим, вернулся как-то раз вечером домой и услышал, как его сын повторяет эти слова, он сел за стол, положил голову на руки и пробормотал: Он родился в Изюме, но когда-то город назывался Изюмчик, а еще раньше он назывался иначе, но это название потеряно для нынешнего поколения. Он не понимает, что, как землю ни назови, она землей и останется. Он воображает, что слово может изменить форму. Но ты должна объяснить ему, моя любимая, что это та самая земля, в которую ложатся наши страдания, когда мы умираем. Неизменное остается без изменений, как бы мы себя ни называли. А имел он в виду, как узнает впоследствии Лев, вот что: только земля запомнит, кто мы такие, ничто, кроме нее, не имеет такой силы нести бремя памяти. Чтобы стать неизвестным, недостаточно поменять имя: человек должен пойти туда, где земля всегда была чужой тем, у кого общая с тобой кровь.
Лев Найман, он же Леонид Новски, он же Леонардо Наварра, муж красавицы Ани (21 марта 1881 — 19 октября 1905), отец маленького Бориса (25 ноября 1902 — 19 октября 1905), в последний полный день жизни спавшего на коленях перепуганной матери, пока его отец добирался с работы домой, звал их с охваченных огнем улиц Одессы, бежал вверх по заполненной дымом лестнице, пока ни воздух, ни слово уже не могли вырваться из его рта. Лео, отец Этторе, муж Габриэллы, гордый итальянец, вечный атеист, человек, твердо верящий в факты и подробности, неколебимо убежденный в том, что то, что видимо, обязательно должно быть истинным, написал письмо своему единственному живому сыну и излил полускрытую жизнь на этом листе бумаги. Он сделал это в фанатичной уверенности, что оно будет найдено и расшифровано. Но, как узнал Хейраллах Али, этого не случилось.
Глава 3
Само по себе это действие не имеет смысла, такая мелочь, как поступок отца, который ставит маленького сына на высокую кладку дров и вытаскивает из нее нижнее полено. В приказе, который Карло Фучелли отдает Ибрагиму, нет сентиментальности: Достань мне это письмо, от которого Наварра, кажется, не может оторваться, хотя уже две полных недели прошло. Немедленно добудь мне его, чтобы я его прочел, прежде чем он поймет, что оно пропало. Так ведут себя мужчины по отношению к тем, кто находится у них в подчинении: они давят, и гнут, и смотрят, сколько времени нужно, чтобы парень наконец сломался. Они ведут себя так, потому что могут. Они ведут себя так, потому что после этого отвлекшийся от дела парень снова становится податливым и впечатляюще покорным. Фотографии пленников поступали не с той регулярностью, с какой следовало бы. Этторе Наварра делает недостаточно фотографий. Ascari сообщают, что, пока они сталкивают пленных, он проводит время, сидя у толстенного дерева на некотором расстоянии от скалы.
Ибрагим приносит ему письмо ночью, вручает и ждет, когда он закончит читать. Карло не спрашивает, как Ибрагиму удалось незамеченным пробраться в итальянскую зону. Он доверяет способностям Ибрагима, его исключительной исполнительности в том, что касается приказов. Карло вынуждает Ибрагима ждать, пока он перечитывает письмо, — с тем же результатом: предложения ясны, но эмоции ускользают от него с каждой точкой, каждая новая мысль дробится к тому времени, когда он доходит до следующей точки. В письме нет ничего такого, что он мог бы зафиксировать и обездвижить, чтобы изучить досконально. Это письмо, в котором смысл всплывает на поверхность в тусклом свете, потом исчезает, личное послание отца сыну, отца самому себе.
Карло Фучелли садится за свой стол, отодвигает письмо в сторону. Он берет срочную телеграмму, в которой сообщается, что команда «Люче Ньюс» прибывает в то самое время, когда Хайле Селассие приказал Кидане организовать нападение на его, Фучелли, лагерь. Эфиопы будут атаковать завтра, и он должен позволить операторам запечатлеть все на пленку. Карло трет глаза, размышляя о своем следующем шаге. Наконец, когда Ибрагим осторожно покашливает, он прерывает свои размышления и возвращает письмо Наварры. Карло чувствует себя странным образом опустошенным, он не находит нужных слов, и когда он кивает Ибрагиму и смотрит, как тот разворачивается и уходит, для него это не более чем шелест крыльев в ночи.
Карло выходит из своего кабинета на следующий день, чтобы встретить команду Люче Ньюс. Приказ из Рима требует, чтобы он предоставил команде полный доступ к солдатам, позволил им снять столкновение, обеспечивая их безопасность. Италия не должна до сих пор сражаться с этими бунтовщиками. Уже было сообщено о том, что дуче победоносно закончил войну. К этому времени сопротивление на северном фронте должно быть подавлено. Пусть камеры заснимут мощь Италии. Карло проверяет пуговицы на своем мундире, поправляет каску на голове, протирает солнцезащитные очки, сует сигарету в рот. Нужно учесть все детали — от его внешнего вида до его действий: он должен сыграть роль, о которой мечтал всю жизнь, показать ту суть лидерских качеств, которые он старался продемонстрировать в Эфиопии. Он должен быть героическим лидером, безжалостным врагом, бесстрашным командиром во главе победоносного войска.
Что-то в письме Лео Наварры задело его память. Словно этот человек писал послание ему, Карло, потерянному им сыну-призраку, человеку, восставшему теперь из пламени и праха, чтобы сражаться с врагами. Лео Наварра познакомил его с чем-то новым: с родительской любовью, в которой нет ни малейшего намека на издевку или разочарование.
Сегодня эта подробность кажется ему поразительно впечатляющей, возможно, даже роковой накануне сражения: есть вещи, которых он никогда не понимал во взрослых, в тех, кто наблюдает за мальчиками, что растут и становятся мужчинами. Это неведение похоже на вяло протекавшую болезнь, обнаруженную слишком поздно, инфицированную рану, которая все глубже поражала ткани, когда ему казалось, что это все просто зуд. Его отец был трудным человеком, жившим в плену собственных агрессивных наклонностей, но Карло Фучелли пришел к заключению, что так ведет себя большинство отцов. Увидеть мучительное умолчание в напоминаниях Лео Наварры сыну означает увидеть любовь и почитание слишком сильные, такие, что их невозможно выразить обычными словами. Означает увидеть то, чего ему не хватало всю его жизнь.
Вот почему Карло настаивает, чтобы камера надолго задерживалась на нем, когда он будет стоять перед тюрьмой в полной форме, гордый и бесстрашный. Это предназначается для тех, кто похож на его покойного отца, путавшего страх с трусостью, принимавшего слезы за слабость и корившего мягкое сердце за невысказанную ненависть, которую учился вынашивать его сын, пока не пришло время покинуть дом и отправиться в Триполитанию[87]. Это для них, для ragazzi, хочет сказать Карло съемочной бригаде, для всех тех, кто сомневается в легендах, которые мы сотворим в этот день, для всех тех, кто отказывается верить, что простой человек может заслужить героическую память. Этот день для всех тех, кто не считает, что можно возродиться после полного фиаско и встать, как прежде, на две ноги.
Снимите Карло Фучелли крупным планом, пока его люди строят баррикады. Медленно панорамируйте снизу вверх. Сделайте общий план тюрьмы, потом переходите вправо, чтобы в кадр попал обрыв. Съемка с перспективы пленника. Снимите общую панораму ландшафта перед атакой. Абиссинцы уже в пути, и мы защитим нашу страну так, как вы никогда не видели. Я покажу вам сражение, достойное Римской империи, достойное великой Троянской войны. Я не стану посылать танки или пушки, чтобы уничтожить их до того, как они приблизятся. Я не стану вызывать самолеты, чтобы полить их ядом, пока они еще одеваются к сражению. Мы сделаем это так, как делали древние, и одержим победу во славу Италии винтовками и голыми руками. Наводите на резкость, делайте крупные планы, стабилизируйте кадр. Приготовьтесь к чудесным проявлениям храбрости. Смотрите! Вы уже видите врага по пыли, поднимающейся на горизонте. Оцените их мощь, но не обманывайтесь: они идут, как Мемнон шел за Ахиллом. И умрут так же, как Мемнон.
Глава 4
Вот как начинается сражение: медленным появлением тени монарха из-за высокого горного пика. Неотчетливым образом императора, уловленным пощелкивающей и жужжащей камерой, отраженным блеском объектива, посылающего его в тумане на склоне холма. Отряд Кидане готовится разделиться на группы, которые окружат итальянцев, Царская Тень и его охранник-женщина заходят на самый высокий гребень и смотрят вниз. Отряд смотрит вверх и погружается в молчание, приведенный в трепет видением императора Хайле Селассие, потерявший дар речи при виде его охранницы, великолепной в своей форме.