Шепот: Он вернулся. Он здесь. Джан Хой освободит свой народ. Он пойдет с нами в атаку, поубивает врагов и вернет себе трон. Он здесь!
Они не боятся усиливающегося урчания, разносящегося по долине со стороны итальянского лагеря. Шумы не имеют значения. Они смотрят на Хирут, на их новый символ матери-Эфиопии, представляющий всех женщин, которые выжили в войне, чтобы поднять оружие и сражаться или бежать на поле боя, чтобы выносить раненых. Отряд падает на землю. Они прижимают лбы к земле. Они проклинают те слухи, которые сообщали, будто император бежал в другую страну. Они благодарят Всемогущего за то, что их великий вождь пришел, чтобы вести их в бой. И они клянутся сражаться до последнего вздоха.
Хирут смотрит на Минима, который медленно исчезает из виду за гребнем холма, чтобы быть подальше от воинов, которые пойдут в атаку первыми. Отряд рассеялся, занял позиции, и никто не знает, что император исчез из виду. Почти невозможно различить его стройную фигуру в нечетком облаке пыли, которое развевается, словно накидка, за его спиной. Хирут, которая смотрит ему вслед, пробирает дрожь. Вынести это почти невозможно: душевный трепет и ужас, зов и риск, честь и обязанность. Она смотрит на Аклилу рядом с ней и чувствует себя уверенной, успокаивается под его бестрепетным взглядом. Она кивает ему, а он улыбается ей в ответ, потом они оба смотрят на бойцов внизу, она находит взглядом Кидане. Он хватает за руку Сеифу, кивает Амхе, оглядывается на Астер в такой же, как у него, форме. Большинство остальных женщин, которые будут сражаться рядом с ним, облачены в платья. Хирут воображает, что ей слышны слова Кидане, обращенные к Сеифу, потом к Астер, а потом — что Астер передает другим женщинам: Итальянцы подготовились. Это будет не неожиданный налет, а настоящее сражение.
Подготовься, шепчет Аклилу в оглушающую тишину. Следуй за мной и держись рядом, добавляет он. Он сжимает руку Хирут — давление, которое унимает ее дрожь.
Когда Кидане подаст знак, они бросятся в атаку на итальянцев, а тем временем другая группа во главе с Амхой обойдет холм в сторону лагеря строительных рабочих, проколет покрышки, украдет инструменты и оружие, перережет линии связи. Они сожгут палатки и убьют тех, кто им попадется. Они подожгут эту ужасную тюрьму и сбросят в пропасть колючую проволоку.
Хирут берет себя в руки. Долина расширяется. В ушах у Хирут звон. Она потеет. Им предстоит пробежать по долине, а потом подняться на холм по склону, после чего начать атаку. Они должны преодолеть немалое расстояние, и по пути с ними может случиться что угодно, с ними может произойти все.
Спокойней, спокойней. Голос Аклилу как касание прохладного ветерка. Будь сильной, бравый солдат, я рядом с тобой.
А потом резкая вспышка света, упавшая звезда, луч, играющий на поверхности воды.
Кидане разворачивается и бежит в сторону врага, потом бросается вниз по склону холма, изящный и легкий в своих движениях, его ноги как крылья, убийственная корона его длинных кудрей полощется на ветру. Отряд поворачивает в его сторону, подается вперед и беззвучно бросается следом, долина внизу все еще дрожит в предвкушении.
Аклилу тащит ее, и вскоре Хирут оказывается в хороводе облаков пыли; вокруг нее, вплотную к ней, рядом другие толкают ее, спеша добраться до врага. Ей кажется, что она бежит одна, одинокая фигура, пытающаяся сохранить равновесие на скользких камнях. Потом она перебегает на траву и оказывается беспомощной пленницей собственной инерции. Она чуть не падает, но выравнивается. Ее толкают сбоку, и со спины, и спереди, и она не видит Аклилу. Она вытягивает руки, несясь вниз по склону, но его нигде не видит.
Подожди, тихо говорит она. Подожди меня.
Она ничего не видит, кроме земли перед собой, и ноги несут ее вперед. Она знает, что бежит, она знает, что не издает ни звука, но она не может сообразить, как ей это удается, когда внутри она вся парализована. Она пытается выкрикнуть имя Аклилу, пытается подать голос и пронзить тишину, пронзить эту странную немоту, эту неконтролируемую инерцию, но она издает лишь тихое гудение, проходящее через ее голову, потом по позвоночнику, отчего у нее перехватывает дыхание, а весь этот мир медленно раскрывается перед ней. Стреляй, говорит она себе. Стреляй по врагам. Но она ослеплена и оглушена этой странной внутренней какофонией, а мир превращается в свои тусклые очертания, пульсирующие в пыли.
Хирут бежит на шум. Она бежит от шума. Она несет себя в дым и вихри, исходящие от него. Она слышит свое имя, потом не слышит ничего. Она прыгает на линию огня и резко сворачивает в сторону. Она чует запах пролитой крови и удушающий аромат новых цветов. Она крутится в хаосе, ведомая инстинктами, направляемая чем-то, находящимся вне ее. Я поднялась внутри себя, эмама, слышит она собственный голос, я поднялась и бросилась на врага, как солдат, и увидела, что там никого нет, увидела, что я убила их всех без единого выстрела. Потом Хирут закручивается в вихре, созданном ею самой, она одержима яростью и страхом, одинокая фигура, плетущаяся по теперь пустому склону вдали от действия, в удалении от своего отряда, она двигается к отдельному, другому сражению.
Она едва не натыкается на него, ей приходится балансировать руками, чтобы остановиться, потому что двигается она очень быстро. Она представляет себе узловатый прут, потом кучу затвердевшего навоза, оставленного выбеливаться под солнцем. Круглолицый ферендж откидывает назад голову, чтобы посмотреть на нее, он настолько ошарашен ее неожиданным появлением, что у него нет времени подняться и натянуть брюки. Его винтовка лежит у его ног, как выброшенная рубашка, в руке он сжимает горсть листьев. Он аккуратно балансирует на носках среди запаха, висящего вокруг него, вонь такая резкая, что Хирут приходится закрыть рот рукой.
Она делает несколько коротких шагов назад, ее винтовка косо висит на спине, а он смотрит с отвисшим от неожиданности ртом, он неспособен ни на что, кроме того извержения, к которому уже приступил, он беспомощен, застигнутый во время отправления естественных потребностей.
Я уйду, бормочет она, но не может оторвать от него глаз. Она всегда считала, что ференджи какие-то ненастоящие. Эти иностранцы — таинственные животные-убийцы, лишенные доброй воли и сострадания, бессердечные, бескровные машины.
Он роняет листья и хватает винтовку, его действия медленные, неуверенные. Он кричит, и его мягкий розовый рот открывается, его гланды шевелятся под панику слов.
Она делала это много раз в своих снах: выхватывала винтовку из-за спины, целилась и стреляла в Кидане. Она топила единственную пулю в его груди, нагибалась, чтобы убедиться, что он мертв. Она убивала его много раз, день за днем, ночь за ночью, в пути, во сне, во время еды, ухаживая за ранеными. Она научилась противостоять тупой силе кишечника. Она нацарапала черточку на стволе — знак уничтоженного врага. Она столько раз тренировалась делать это с Аклилу, когда ложилась спать и когда видела сны, что ее тело знает, как себя вести. Она представляет себе Кидане и нажимает спусковой крючок. Бабах, говорит она одновременно с выстрелом. Бабах.
Потом она отступает, чтобы он не задел ее дергающимися ногами, кровь лужицей собирается на листьях, появляется новый запах — мочи, запачканной формы и ботинок. Бабах. И она берет его винтовку, набрасывает себе на спину и бежит.
Хирут несется на шум, на крики боли. Она подгоняет себя, пока у нее не остается никаких ощущений, и она только может не отставать от этого послушного тела, несущегося по холму, жаждущего окончательного разрешения. Чем ближе подбегает она к занавесу пыли, тем громче клацают винтовки на ее спине. Они ударяют ее по позвоночнику, стукаются друг о дружку, создают шум, эхом отражающийся от холмов.
Хирут! Сюда, сюда. Осторожно!
Аклилу стоит в шаге от этой какофонии, он подзывает ее к себе, грудь его рубашки забрызгана кровью. Он размахивает руками, проводит грязным рукавом по лбу, чтобы убрать падающие ему на глаза волосы: они слипаются от крови, текущей из раны близ уха. Он смотрит на нее взглядом, полным паники, прикрытой суровым блеском жестокости, эмоций, которые схлестываются в крике во весь его распахнутый рот, когда он выкрикивает ее имя. Он отходит от клубка тел: в форме и белой одежде, в касках и простоволосых, и Хирут на мгновение кажется, что он раскрывает ей свои объятия, зовет, чтобы крепко обнять, защитить от смерти. Потом ее взгляд ловит Астер в переплетшихся телах, на ней грязь и кровь, она то поднимает, то опускает руку, то поднимает, то опускает, клинок сверкает с ужасающей скоростью.
Помоги мне! Астер являет собой ярость и страх, вплетенные в одно простое тело, узел бешенства, склоненный над бездвижным и сломленным человеком.
Аклилу показывает, что она должна держаться подальше от схватки, а Астер зовет ее вперед. Хирут тянет к безопасности, но одна из винтовок соскальзывает с ее спины и оказывается в крюке согнутой руки, и она, у которой не осталось ничего, что по-настоящему принадлежит ей, понимает: другого пути у нее нет. Она кивает Астер, роняет лишнюю винтовку и бросается в клубок тел, кричит, закрыв глаза.
Она спотыкается о две ноги, падает на локоть, ударяется подбородком о грязный ботинок. Чей-то локоть находит ее челюсть, голова у нее дергается, Хирут слепнет от удара. Она вытягивает руки, старается понять, где она, как далеко упала. Целые тела разглядеть невозможно. Есть руки и ноги, торсы и колени. Она пытается встать, но Астер, которая тщится вырвать винтовку у ascaro, всей своей массой ударяется о ее спину. Астер осыпает солдата проклятиями, превращая звук в стену, и Хирут чувствует, что прижата к земле, распластана, и она знает, что так и умрет: придавленная множеством ног. Она выкидывает вверх свою винтовку, пытается высвободить ее, потом чувствует, что не может дышать, начинает ловить ртом воздух, ощущение удушающее и знакомое: темная ночь, она прижата к земле тяжелым телом Кидане, лежащего на ней. Хирут охватывает паника. Грудь ее стеснена, она начинает работать локтями, толкаться, лягаться, потом ее хватает чья-то рука и тянет, а она позволяет себя тащить, потому что девушки вроде нее ничего не знают о бунте, потому что девушки вроде нее ничего не знают о сопротивлении, потому что девушки вроде нее не знают ничего, кроме как жить, подчиняться и помалкивать, пока не придет время умирать. И потому она ничуть не удивляется, когда, подняв наконец голову, видит Кидане в пропитанной по́том форме. Он притягивает ее к себе, к своей груди, схватив ее за руку на тот знакомый ей манер. Хирут подается назад, видит его смущение.