И когда он снова берет ее за руку, показывает, что она должна уйти подальше от этого месива сражающихся тел, и говорит, А если ты носишь ребенка? Ты должна находиться в безопасности; Хирут чувствует, как ее охватывает свежий безупречный ужас, и она воображает себя абсолютно бессильной и достойной немедленной смерти.
Другого языка, кроме этого, нет:
Бабах, говорит она. Она поднимает винтовку, лежащую у ее ног, стучит себя в грудь и изображает нажатие на спусковой крючок. Бабах. Убей меня. Она отирает слезы со щек и произносит эти слова: Застрели меня. Бабах.
Волна облегчения уже накатывает на нее. Тугой узел, давно завязавшийся в ее животе, начинает развязываться. Чувство такое сладкое, что она не может сдержать улыбку, а потом начинает смеяться, она отворачивается от Кидане, видя, что он возвращается в схватку. Бабах, бабах, пожалуйста, застрели меня. Она достаточно близко от него, чтобы видеть его раскрасневшиеся щеки, руки в шрамах, пот на его шее, темные кудри, падающие на лоб. Она не знает, куда исчезла Астер. Она не может думать. Она здесь, где и должна быть, в центре мира, она свободна наконец-то.
Укрывшийся за баррикадой Этторе — его винтовка направлена на пустой холм за узкой полоской земли перед ним — видит эфиопа, который быстро приближается к ним. Испуганный этим зрелищем, он оглядывается на других soldati: все они ждут приказа хлынуть в долину внизу. Фучелли отправлял их волнами, удлиняя сражение для кинооператоров, растягивая атаку, разбрасывая группы по полю, разобщая точки соприкосновения. Полковника предупредили, что подкрепления эфиопов появятся в центре сражения, и теперь Этторе видит, что они будут обеспечивать кинематографический задник для ряда стычек, происходящих в долине.
Этторе устраивается у своей винтовки, наводит ее на бунтовщика. Он разглядывает эту пугающе одинокую фигуру, приближающуюся к ним, ощущает невероятность происходящего. Это наверняка актер, которого Фучелли послал на камеру, символическое напоминание о силе итальянцев.
Марио прижимается к винтовке, вены на его руках надуваются от усилия, которое требуется, чтобы сдержать дрожь в руках. Потом он медленно поднимает голову. Бог мой, говорит он, бог мой.
Группа абиссинцев на лошадях с яркими цветастыми седлами на вершине холма по другую сторону долины. Они на полной скорости несутся вниз, взрыв света и цвета: дюжина воинов с буйными волосами, их крики напоминают нестройный греческий хор. Намного опережает их та самая невероятная фигура с незащищенной от пуль грудью, она перепрыгивает через камни и траву, совершенно невероятная. Даже прекрасная.
Потом появляется еще дюжина воинов на лошадях, несущихся вниз по склону, они грозят поглотить этого грациозного бунтаря, а потому одинокий солдат вынужден освободить им дорогу.
Это взаправду? спрашивает Марио. Или все это для камеры? На лице, которое он обращает к Этторе, прежде чем повернуться назад, удивленное и испуганное выражение.
Глухой удар копья — и soldato в конце строя за баррикадой кричит от боли. Солдаты подаются вперед, они напряжены и ждут приказа Фучелли открыть огонь. Они целятся в сторону холма, в обескураженного и обескураживающего солдата, который уворачивается от лошадей и всадников.
Но новые абиссинские воины все появляются с другой стороны долины, некоторые из них пешие, они бегут в атаку на них, но никакого приказа от полковника по-прежнему не поступает — ни приказа стрелять, ни приказа делать вообще хоть что-то, только ждать этих людей, сотни молний в человеческом обличье.
Не стрелять! Этот приказ проходит по рядам. Пусть подойдут поближе.
Фофи двигает винтовку слева направо, справа налево, голова его низко опущена. Он дышит сквозь зубы, шипящий звук, поток, журчащий над ними. На soldati надвигаются облака пыли и крещендо копыт. Они вздрагивают, слыша боевой клич эфиопов, который постепенно набирает силу, поднимается ввысь на эхах, бьет их по ушам. Этторе покачивается, вытянувшись вверх на носках. Каждый его мускул натянут до предела. Во рту сушь. Волны шума колотят его по голове, он моргает, чтобы прогнать туман из глаз, но то, что он видит, происходит в реальности.
Не стрелять! Огонь не открывать!
Что это? Этторе так быстро поднимает голову, что его каска откидывается назад. Кто она такая?
Одинокий солдат — девушка в форме с изящными чертами лица: одинокая абиссинка, плывущая над травой, без всяких усилий двигающаяся между всадниками, пленительная и фантастическая.
Фофи бросает винтовку и обеими руками сжимает каску на голове, отчего по лбу у него идут глубокие морщины. Санта Мария, она сумасшедшая.
Над этим несуразным видением открылось небо, и о ее схождении на землю возвещает заводь света. Всадники за нею подались назад. Они теперь выстроились в шеренгу, великолепные в своих белых одеяниях, их копья указуют вверх, они смотрят на молодую женщину.
Soldati ждут. Они стоят, а она излучает в долину тревожную тишину. Из соседней долины за холмом доносятся отдаленные звуки сражения — крики, выстрелы, но здесь, где плоская, поросшая травой земля лежит между двумя неровными пиками, не происходит ничего, только одинокая фигура замедляет ход, недоуменная, переходит на шаг. Наконец она оказывается в нескольких метрах от них, прямо перед Этторе, она показывает себе на грудь и говорит Бабах.
Она снова ударяет себя по груди. В ее движениях есть какая-то бесшабашная отреченность, игривость, которая наводит на мысль, что она вот сейчас перепрыгнет через баррикаду и схватит его за горло.
Уходи, говорит Этторе, потому что не знает, что еще ему сказать. Уходи. Vatene. Спеши, пока тебя не схватили. Он делает движение, будто прогоняет беспризорную собаку, словно есть какая-то мысль, которую он пытается выкинуть из головы. Он делает это еще раз, трясет головой.
Она стоит там, как дар божий, словно залитая солнцем тропа, которая только появилась под ее ногами, просит Карло Фучелли сделать этот шаг к истинному и вечному величию. Карло, стоящий на холме выше своих бойцов, улыбается и машет кинооператору, который расположился так, чтобы в поле его зрения были долина и баррикады. Я вам говорил, гордо кричит он. Я вам говорил, что мы покажем нечто новое. Потом он отдает приказ: Задержите ее и приведите ко мне.
Хор
Пойте, дочери одной женщины и одной тысячи, тех множеств, что пронеслись, как ветер, чтобы освободить страну от ядовитых тварей. Пойте, дети, о тех, кто был до вас, кто проложил тропу, по которой вы идете к более теплым солнцам. Пойте, мужчины, о доблестной Астер, и яростной Хирут и их ослепительном сиянии, освещающем всю окутанную тенью землю.
Пойте о тех, кого больше нет,
Пойте о гигантах, которые еще среди вас,
Пойте о тех, кто еще не родился.
Пойте.
Глава 5
Хирут бредет по пустоши, все дальше и дальше уходя от всех тех мест, что она знала, и наконец она становится чужой самой себе, превращается в неизвестную фигуру, бредущую по бесконечной выжженной земле, обугленным останкам далекой прошлой жизни. Останавливается она, только когда веревка ударяет ее по переносице, а потом сползает к ее ключице. Хирут недоуменно смотрит на веревку, а та начинает затягиваться на ее шее. Она не успевает повернуться, как тяжелый ботинок ударяет ее сзади по ногам. Она падает, падает неловко, уродливо. Бледный потный итальянец парит над ней, соединяя то пространство, где она находится сейчас, и холмы, где должна находиться. У него мясистое лицо, темная щетина, глаза маленькие, как булавочное острие. Лопнувший сосуд залил один глаз красным. Он смеется, глядя на Хирут. За ним слышатся другие голоса, гортанные, мужские.
Хирут сворачивается. Она упирает подбородок в шею, сводит вместе ноги и закрывает глаза. Если она будет сопротивляться, ее убьют. Если она останется в таком положении, ее убьют. Итальянцы творят ужасы с девушками, но никто не предупредил ее о том, что происходит в промежутке между пленением и смертью, между осознанием и атакой, в этом промежутке времени возможно все, и все уязвимые части тела находятся под безжалостным светом.
Другой человек склоняется над ней, смертельно бледный, с тенями под голубыми глазами. Нижняя часть его лица искривляется в неторопливой улыбке. Он хватает ее за предплечье рукой в носовом платке, сильно дергает. Вставай, говорит он по-амхарски. Говорит он спокойно, но его спокойствие обманчиво. Он едва сдерживается, готов взорваться.
Хирут испуганно поднимается на ноги, ищет глазами свою винтовку, но та исчезла. Она смотрит на мужчин вокруг, улыбающихся и страждущих, любопытных и жестоких. Она сутулит плечи и закрывает глаза. В этом нет ничего нового. То, что она видит сейчас, всегда там и было: бескрайняя долина, зеленые холмы и каменистые плато, примятые белые цветы, которые ей хочется сунуть в рот и пережевать вместо еды.
Bella soldata, говорит он. Голос у него тихий, странно высокий. Он проводит пальцем по ее щеке, сдвигает ее подбородок в одну сторону. Он поднимает ей одно веко, заставляя ее смотреть на него.
Меня зовут Карло Фучелли. Ты слышала мое имя? спрашивает он. Потом он замирает и кричит через плечо: Ибрагим!
Хирут поворачивает голову, чтобы скрыть мгновенный страх, который вызывает у нее это имя. Это тот офицер, который убил Тарику, и тот, которого Сеифу оставил живым. Фучелли, Мясник Бенгази. Тот человек, который сбрасывает эфиопов с небес.
Подходит высокий ascaro, отдает честь. Фучелли говорит ему что-то, тот кивает, переводит на нее взгляд, потом снова смотрит на итальянца.
Мы взяли твою подругу, говорит Ибрагим. Где лагерь Кидане?
Она смотрит на Ибрагима, потрясенная, и отрицательно качает головой. Этого ответа достаточно для Фучелли. Он кивает Ибрагиму, и ascaro берет ее под руку и тащит через толпу итальянцев, которые жмутся к ней, трогают ее волосы, спину, руку, талию, все те части, которые принадлежат пленному, а не солдату. Он ведет ее мимо рядов палаток, из которых при ее приближении выходят