ференджи. Она отмечает, как они смотрят на нее и кивают, а потом идут за нею. Процессия растет — по одному итальянцу зараз, пока не выстраивается длинная, петляющая колонна, движущаяся по серпантину к другим палаткам, из которых на нее с ухмылкой на лицах смотрят другие ascari, а потом присоединяются к колонне, и та тянется за ней, словно вторая веревка, Хирут чувствует, что пальцы Ибрагима крепче впиваются в ее руку, тянут ее вверх по крутому склону, слышит, как за ее спиной на ругательном амхарском звучит непроизносимое слово, называющее то, чем она стала за несколько часов — чем-то новым, что меньше, чем пленный, меньше, чем Хирут, чем-то вырванным из контекста, существом без языка, без народа, без семьи, без любви, чем-то из промежуточного мира, не вполне человеком, не вполне животным, чем-то, имеющим лишь складчатую плоть, которую нужно разъять и использовать, а потом выбросить по своему усмотрению.
Она смотрит на напоминающую уродливый шрам колючую проволоку вокруг небольшого квадратного здания. Она переводит взгляд с ворот, запертых навесным замком, на головокружительный обрыв в нескольких шагах. Она чувствует, как ее качает при виде убийственного продолжения V-образного прохода, голова у нее кружится, хотя ноги твердо стоят на земле.
Фучелли щелкает пальцами, солдаты перед ней расступаются, и то, что она видит перед собой, нарушает всякую логику: Астер. Но Астер вынута из себя самой, из своей армейской формы, оголена до неузнаваемости. Она ничто. Она никто. Она сорвалась с якоря, она потеряна, она не принадлежит никакой семье, никакому имени, никакому роду. Она лишена благородной крови, вываляна в грязи, окружена облаченными в форму людьми в кожаных ботинках, вбивающих однообразный ритм в мертвую траву.
Хирут закрывает лицо руками, но Фучелли кричит что-то, и Ибрагим ударяет ее по рукам, опуская их.
Пленная, говорит Фучелли и показывает на Астер. Он показывает на Хирут: Пленная, повторяет он.
Какой-то soldato протискивается из стоящей с раскрытыми ртами толпы и начинает неумело танцевать рядом с Астер. Он подражает жуткой, жестокой версии эскесты, из-под его потной рубашки проступают тонкие ключицы. Мужчины свистят и улюлюкают. Он переполнен нетерпением, его тонкие губы вытянуты, его бледные и узкие черты искажены острым голодом. Астер поворачивается, она переносит тяжесть своего тела с пятки на носок, с носка на пятку, она пытается увернуться, когда другой солдат впрыгивает в круг и обхватывает ее рукой за талию. Его движения расхлябанные и уродливые. Он хватает Астер за груди, закидывает ей голову вверх. Глаза Астер заплыли от побоев, нижняя челюсть отвисла, а вдоль изящной кривой ее ключицы видны глубокие фиолетовые синяки. Солдат поднимает ее руку и машет ею Хирут, это вызывает всеобщий смех, который прокатывается над их головами, сваливается в пропасть и умножается эхом.
Астер! Хирут бросается к ней, к морю мужчин, воющих в пропасть, и веревка на ее шее натягивается под подбородком, пресекает ее дыхание и крики. Она кашляет, хватает ртом воздух. Пустите меня, говорит она. Пустите меня к ней.
Потому что в этом мире есть милосердие, которое должно быть даровано тем, кто жил безупречной жизнью. Есть негласные правила для тех, кто родился, чтобы продолжить великие истории и благородную кровь. Мир должен жить по правилам, чтобы все оставалось в неприкосновенности, и девушки со шрамами должны понимать свое место по отношению к тем, кто оставляет на них эти шрамы. Хирут подается вперед, от шока, и отвращения, и глубинных эмоций, которые распарывают ее, как острое стекло, она теряет связь с реальностью. Потому что, если такое может случиться с Астер, женой Кидане, возлюбленной дочерью Эфиопии, то что может ждать ее?
Астер! Хирут выкрикивает это слово, как имя, связанное с тайной. Я здесь, хочет сказать она. Я здесь, и мы живы, хочет добавить она, но она более не уверена, что понимает значение слова «жить». Она подозревает, что жизнь может оказаться одной из форм смерти.
Хирут протягивает руки, но Ибрагим туже затягивает петлю на ее шее. Затягивает с такой силой, что веревка обжигает ее кожу.
Прекрати дергаться, шепчет он. Прекрати, или он разозлится еще сильнее.
Она как может опускает голову. За Астер какой-то человек в гражданской одежде со странной камерой смотрит сквозь линзу. За их плечами ниже по склону стоят палатки. Хирут ищет глазами Кидане или Аклилу, ищет мерцание света, которое возвестит о ее приходе, но не видит ничего.
Хор
Мы пытаемся встать перед Астер. Мы пытаемся говорить, чтобы она услышала: Дочь Эфиопии, благословенный солдат, возьми руку, которую протягиваем мы, и учись жить. Но она все еще девочка, все еще молодая невеста, оставленная одна в спальне ее нового мужа, она прижата спиной к стене. И потому, когда ей говорят Иди, Астер, потанцуй с нами, что может делать Астер, если не танцевать? Мы видим ее. Мы видим эту женщину, которая стала той молодой невестой, что выросла из своего свадебного платья. Мы видим, как она пытается стоять, с разбитым лицом, и не только лицом, с поднятыми кулаками и дрожа от ярости. Посмотрите, как она в темноте размахивает своими узловатыми руками, с вызовом закидывает назад голову, выкрикивая имя Кидане. Приглядитесь, как она смотрит на себя, смущенная тем, во что превратилась. Послушайте, как она осыпает проклятиями то, что привело ее сюда, как она проклинает давно забытые имена. Как она смотрит в огромный гулкий зал, где ее отец готовит очередной свадебный тост, — и она проклинает и его тоже. Там она видит свою мать и других женщин с согнутыми спинами, с прижатыми к животам руками, и она слышит их шепот, похожий на богохульные обеты:
Она привыкнет к этому, как привыкли и мы.
Она научится любить его, как пришлось научиться и нам.
Она научится покорности как способу выживания.
Она видит кухарку, отрывающую взгляд от тарелки с едой, которую она ставит на стол. Она видит, как кухарка поворачивается, покачивает головой и говорит: Другого пути нет. Выхода нет, кроме того, что ты создашь сама. И невеста, бывшая прежде солдатом, поворачивается к лестнице, поднимается по ней, входит в спальню мужа, ложится в кровать, раздвигает ноги и говорит себе: она будет знать, что ей нужно делать и что сделать ничего невозможно, и она позволяет себе исчезнуть, и вот уже на этой кровати с кровавым пятном не останется ничего, кроме девочки, которая в приступе ярости переделывает себя на новый лад.
Интерлюдия
Хайле Селассие снова смотрит на фотографию, подносит ее к свету. Ему нужно собираться — семья едет в Брайтон, но он видит нечто невероятное, что невозможно выразить средствами ни одного из языков, которые он знает. Он откладывает в сторону рубашку, которую хотел было уложить в свою маленькую дорожную сумку. Тут все налицо, но он не верит своим глазам: связанный человек, распластанный под солнцем, смертный, пытающийся совершить полет, какой под силу только ангелам, он обречен со своими земными сухожилиями и мышцами, его предают кости и плоть, его удерживают только веревка и безжалостный ветер. Это новая жестокость, которая выволакивает себя на свет божий и ложится тяжестью на его плечи, вторая кожа, которая загоняет его в ловушку непроходимой и пахучей бессмыслицы. Хайле Селассие ставит сумку на пол, выходит из своей спальни в коридор, спускается по лестнице, чтобы встретиться со своими советниками, которые должны сообщить ему последние новости.
Внизу лестницы он сворачивает в гостиную, а через нее выходит в сад. Он стоит под мелким дождиком, и ему кажется, что небо плачет. Он делает вдох, наполняет легкие влажным воздухом, поднимает голову. Некоторые люди имеют склонность к полетам, думает он. Некоторые люди — ангелы, которые тоскуют по бескрайнему небу. Некоторые жаждут освободиться от земных уз гравитации. Разве не того же хотел Икар? Разве его отец, великий Дедал, не сделал для него крылья, чтобы придать сыну его истинную форму? Разве только гордыня погубила Икара, а не его неестественная склонность к полетам? Но притворяться бесполезно: его люди падают с небес. Их толкают, сбрасывают, и они гибнут, ударившись о землю внизу.
А кроме того, в последнем послании присутствует эта мелкая пугающая подробность от Феррес, повторение того, что он читал в предыдущем послании две недели назад и тогда отмел как несущественное, а сегодня он непременно должен разобрать этот вопрос на совещании: Пленники заявляют, что они видели императора, готовящегося к крупному сражению. Перед падением они выкрикивают его многочисленные имена в дополнение к своим собственным. Жители деревень отказываются верить, что Хайле Селассие оставил свой народ и уехал в чужую землю. Они настаивают на том, что видели его. Мы видели его своими глазами, и наши враги погибнут.
Советники подготовили ему итальянский киножурнал, состряпанный пропагандистской машиной Люче. Его стул поставили перед экраном, а остальные, для себя, расположили полукругом за ним. Они встают, когда он входит, и формально кланяются, они все явно встревожены. Ваше величество, говорят они, и в их голосах он слышит едва заметную неуверенность, они словно спрашивают, на самом ли деле он — это он. Он садится и кивает, кто-то выключает свет, и он видит на экране яркий белый квадрат в начале журнала. Он позволяет глазам затуманиться при виде знакомых изображений — каменистый ландшафт и Нил, его солдаты, поднимающие свои старые винтовки, итальянские корабли и марширующие колонны, церкви, освещенные ярким солнцем. А потом… Он словно смотрит на медленно поднимающуюся реку, его изображение подергивается, двигаясь, сначала искаженное, потом знакомое.
Что это? спрашивает он, но вопрос его словно повисает в пустоте, в спертой атмосфере комнаты не раздается ни звука, кроме потрескивания проектора, бросающего на стену собственное изображение императора. Он наклоняется к экрану. Видит себя. Он видит лицо, такое же, как у него, лоб такой же высоты, свою бороду. И форма его, его накидка. Он смотрит, как стоит на вершине холма, на котором он никогда не был, поднимает руку так, как учили поднимать руку его при обращении к подданным. Съемка велась издалека, но это определенно он. Что это? спрашивает он еще раз.