Он медленно приближается к ней, кривит рот в слабой улыбке. Когда он достигает колючей проволоки, к нему подходят охранники. Он магнит в центре их орбиты. Они наводят винтовки на грудь Хирут и начинают по очереди поворачиваться то в сторону тюрьмы, то в сторону холмов, охваченные новой тревогой. Это происходит без слов, хореография отлажена с такой безукоризненной точностью, что Этторе ощущает вернувшийся трепет перед всем, чего смог добиться полковник Фучелли вместе со своими солдатами, и перед всем, что он обещает сделать для него.
Индеминеш[93], говорит ей Этторе. Он садится прямо перед Хирут, кладет ногу на ногу. Как дела? Индеминеш?
Этот вопрос не имеет никакого смысла. Ферендж повторяет его еще раз, потом произносит ряд слов — неразборчивый ряд без контекста или вступления. Потом его голос, мучительно спокойный, смолкает. Хирут, неподвижная и прямая, смотрит на горизонт. Она выходила каждое утро после пленения, сидела на этом месте у стены и искала признаки появления Аклилу. Она заставляла себя не двигаться, даже пот не вытирать и от мух не отмахиваться. Здесь нечего делать, сказала она Астер, только быть солдатом и продолжать подготовку. И хотя Астер только подняла голову, потом опустила, все еще зовя Кидане, Хирут знает, что, прежде чем планировать побег, нужно понять, куда бежать.
Вот что она узнала: ascari работают парами и общаются только знаками. Они меняются каждые два дня, а их дежурства продолжаются по шесть часов. Они отдыхают по очереди, и никогда пара не уходит одновременно. Они не говорят ни с солдатами, ни с рабочими, которые все время двигаются вверх и вниз по склону, удлиняя дорогу внизу. Та пара, которая охраняет тюрьму, ничуть не чурается убийства, они устали от отсутствия насилия. Другая четверка находит способы, чтобы украдкой поглядывать на нее — иногда с любопытством, но чаще с отвращением. Все они жестоки. Любой из них застрелит ее, если поступит приказ. Она с Астер не в безопасности. Монотонность этих дней — дело временное, период обманчивого спокойствия перед началом новых ужасов. Она должна найти возможность бегства.
Индеминеш? Как твои дела? Ферендж снова пытается привлечь к себе ее внимание.
Хирут отказывается поворачивать голову, отказывается делать что угодно, кроме как оставаться настороже — постоянно ищет сигнала от Аклилу. Мысль о нем заставила ее теперь сесть прямее, она представляет его рядом с нею, он подбадривает ее, просит оставаться сильной. И она знает, что с ним Сеифу и где-то Кидане идут по этим холмам, ищут способа прийти за Астер и освободить их. Еще есть Хаилу и его старание сохранить жизни всем раненым. Есть еще Нардос, и Абебеч, и все те женщины, которые бежали рядом с ней, когда они шли в атаку вниз по склону. Есть еще Миним и император, оба сведены воедино в теле одного хрупкого человека. Есть еще Бениам, Давит и Тарику и те бесчисленные другие, кто похоронен в безымянных могилах. Она чувствует, что все они собираются вокруг нее, строят из себя стену, которая не пропустит исковерканный амхарский этого ференджа, отвратит его взгляд от нее. Эти итальянцы — машины в человеческой коже, они лишены эмоций, какого-либо ума, что позволяет им двигаться по Эфиопии благодаря одной только звериной хитрости. Гиены — так когда-то назвала их Астер, они перемещаются стаями и убивают с помощью обмана, настанет день, и они пожрут сами себя.
Вот почему Хирут не поворачивает голову в сторону ференджа, даже когда он называет ее имя. Она даже не моргает, когда один из ascari бросается к колючей проволоке и грозит избить ее, если она не будет отвечать этому солдату. У нее не изменяется дыхание, не напрягается тело, не оседает безжизненно, когда тот же ascaro распахивает ворота, склоняется к ее лицу и выкрикивает ее имя, пока у нее не начинает мучительно звенеть в ушах. Но она только смотрит ему в лицо, раздувшееся от тщетной ярости, и спокойно ждет, что последует за этим. Потому что ни ascari, ни Фучелли, ни этот глупый soldato, который глазеет на нее с раскрытым ртом, никогда не узнают, что она Хирут, дочь Фасила и Гетеи, наводящий страх телохранитель Царской Тени, и она больше не боится того, что мужчины могут сделать с такими женщинами, как она.
Он докладывает Фучелли о каждой минуте этого взаимодействия, а когда полковник говорит: Возвращайся, Этторе возвращается на следующий день и еще на следующий, а когда снова приходит доложить Фучелли о том, что происходит, полковник кивает, словно ничуть не удивлен, и говорит ему, чтобы он продолжал.
Говори и дальше, не останавливайся потому, что они не могут догадаться, что ты делаешь, говорит Фучелли. Представь, что ты приручаешь зверей, тупых и пугливых собак. А потом полковник добавляет: Бланки переписи привезли в Африку, пришло извещение из Асмары.
Идет уже четвертый день, а Хирут по-прежнему не отвечает. Астер так и не выходила из тюрьмы. Его фотоаппарат все еще висит у него на шее, так и не использованный и бесполезный, а кассеты с пленкой, которую ждет Фучелли, лежат в его сумке неэкспонированные. Он знает, что ascari начали посмеиваться над ним на свой молчаливый манер. Он чувствует, что их злость на Хирут сменяется недоумением, потом и разочарованием в нем. Он знает: они ждут, что он ее принудит к покорности, накажет ее нахальство с большей силой и жестокостью, чем смогли бы они. Он знает, soldati слышали, что он проводит час перед этой девицей, проверяет на ней выученные им амхарские фразы, выкладывает их перед ней, как хрупкие предметы, требующие ее внимания. Он выучил всякие разные глаголы, которые предлагает ей в надежде, что один из них сдвинет ее с мертвой точки.
Быть. Спать. Есть. Стоять. Проснуться. Служить. Готовить. Чистить.
Список становится все длиннее. Насмешки над ним множатся. Шутки у костра становятся более язвительными. Они не понимают, сколько всего меняется, когда глаз к чему-то привыкает. Как знакомые контуры лица могут стать дорожкой к непроницаемому разуму. То, что говорит рот, не имеет никакого отношения к тому, что имеет в виду человек. Говорит именно лицо. Тот факт, что он не смог увидеть в ней ничего, кроме своевольной и упрямой девчонки, свидетельствует о незнании этой эфиопкой самых очевидных и естественных вещей. У нее нет координат, которые пересекались бы с его координатами: ни мифов, ни притч, ни идей в науке или философии. Она невежественная и неискушенная, неграмотная и ограниченная. Незнающая и потому непознаваемая. Ей не хватает воображения, чтобы понять существование за рамками ее координат: эти горы, ее деревня, хижина, в которой она родилась. Что скрывается за этим лицом и в этой голове, так это крепкие, твердолобые мысли о выживании и рутине, а больше ничего.
Умереть — вот что нужно ей сказать, думает он наконец на восьмой день. Он повторяет это слово на амхарском, потом на итальянском. Умереть, мемотих, morire. Он замечает, что ее руки на коленях чуть дрожат. Он продолжает: Я умереть. Ты умереть. Мы умереть. Они умереть. Хирут, говорит он: Они умереть. Мы умереть. Ты умереть.
Пространство между ними открывается, и хотя она по-прежнему отказывается поворачиваться в его сторону, он видит: его слова раскручивают что-то внутри нее, как она ни пытается не допустить этого. Он садится прямее, стараясь не утратить сосредоточенности, прогнать все мысли о переписи: Почта прибудет завтра. Этторе поднимает камеру, откидывается назад и фотографирует ее в профиль, ее влажные глаза, солнце, горящее на красочном горизонте, который на пленке будет черно-белым. Он ждет, что она шевельнется, чтобы отвести его взгляд в сторону и остаться одной. Он на мгновение дивится ее самообладанию, ее военной непреклонности, которая может поспорить с любой солдатской. Она смаргивает влагу с глаз. Теснее прижимается спиной к стене. Прижимает колени к груди, обхватывает их руками. А потом снова погружается в свою пугающую, упрямую неподвижность.
Он не знает, почему достает фотографию своих родителей в день их свадьбы. Он хранит ее рядом с письмом Лео, словно одно предлагает ключ к другому. На фотографии его отец, суровый и мрачный, в черном костюме и крахмальной белой рубашке. Он словно спешит в университет, словно его время в фотостудии — короткая остановка, хотя ему и присесть некогда в этот день. На Габриэлле изысканное белое платье, кружева вокруг шеи и на рукавах — изящные брызги на нежных костях. Ее платье на стройной фигуре элегантно нисходит на талию и почти до пола. Она сидит на стуле с прямой спиной, подбородок чинно опущен, глаза чуть скошены, чтобы хоть краешком видеть ее новоиспеченного мужа. Лео опирается рукой на спинку стула, словно без этого не удержится на ногах. Он будто вернулся из длительного путешествия и даже в этот день, в день своей свадьбы, выглядит усталым. Этторе в первый раз замечает, что его отец гораздо старше невесты, чем на те четыре года, которые, как они оба говорили, отделяли их друг от друга. Глядя сейчас на фотографию, он замечает также, что его мать немного испугана, страстная молодая женщина, да, слегка влюбленная, но больше испуганная. Его отец мужествен и добропорядочен, вокруг его глаз изнеможение, которое придает ему вид измученного поэта.
Этторе снова повторяет эти слова, тихо, почти для себя: Умереть. Morire.
Она смотрит на фотографию, потом на него, потом сцепляет руки и снова смотрит на фотографию. Он чувствует, что она напряглась, свернулась в себя, и потому он показывает ей на отца и решает признаться на итальянском в самой трудной для него вещи, потому что она никогда не поймет, что он сказал: Вот так я и удерживаю отца в неподвижности. Так я смотрю на него, и при этом мне не нужно отвечать на его вопросы. Этторе хочет добавить на амхарском: Может быть, мои родители мертвы. А может быть, они живы. Но ему не позволяют это сделать недостаточный словарный запас, сложности употребления модальных глаголов, способ выражения мысли, который всё переводит в гипотетическое, в воображаемое существование, которое может быть, а может и не быть истинным. Все возможно одновременно. Я мог умереть. Он мог умереть. Она, может быть, умерла. Мы умираем вместе.