оторые выучивала одна перед зеркалом по ночам. Или же она может знать все. Возможно, она знает, почему его называют Фото: человек, который делает фотографии, собиратель изображений призраков, архивист мертвых. Она может догадаться, почему Фучелли заплатил за ее услуги ему.
Я не делаю этого, говорит он. Но идет война. Он чувствует тени в комнате, щетинистую ярость фантомных голосов. Так трудно дышать рядом с этим телом.
Она улыбается, узнав слово. Война, кивает она. Paterazm. Guerre. Pólemos[100]. Она проводит пальцем по его подбородку. Она прижимает ладонь к его сердцу. Держит ее там так долго, что комната, кажется, начинает крутиться вокруг них и приближать к ним тени, отчего вскоре все пленники, каких он фотографировал, оказываются в ногах кровати, смотрят на него оттуда. Этторе закрывает глаза и задерживает дыхание. Его руки сжались в кулаки, и ему хочется выпрыгнуть из сужающейся комнаты.
Завтра ты уйдешь. Сегодня ты остаешься у меня. Говорят, я могу называть тебя Фото?
Меня зовут Этторе. Я солдат, добавляет он, я итальянец. Он снова осматривает крохотную комнату. До дома так далеко. Я только что сдал заполненный бланк переписи, говорит он, проверяя ее знание языка. Вот почему я пришел в бар. Он ждет: вот сейчас случится что-то — распахнется дверь, его схватят, погрузят на корабль и доставят в Рим. Я отдал бланк полковнику. Вот почему я здесь, он хотел, чтобы я получил это. Ты — моя награда. Взятка, которая должна обеспечить мою преданность, тихо, горько произносит он.
Она кивает и тупо улыбается, прижимается ближе к нему, и они замирают, как молодые любовники, лежат бок о бок, держатся за руки, а их нагота — всего лишь незначительная подробность. Жест такой невинный, он позволяет своей голове прикоснуться к ее, а своей руке — расслабиться в ее пальцах. В его животе набирает силу теплое давление.
Я итальянец, повторяет он, плывя по глади ее дыхания. Когда она не отвечает, он позволяет себе сказать то, в чем хотел признаться: У моего отца была другая жизнь, сын и жена. До того, как я его узнал, он был кем-то другим. У него было другое лицо, и он говорит, что стер его, но я ему не верю. Вот почему он пытался набить мне в голову кучу всяких сведений, чтобы я не понимал, чего не хватает. И вот я не понимаю, насколько сильно его желание видеть во мне кого-то другого.
Ее рука гладит его ногу, его живот, потом его грудь, и он чувствует мягкость ее груди, когда она ложится на него и зарывается головой в его шею, ее ноги оплетают его. Он поднимает ее голову, смотрит ей в лицо, в ее жидкие глаза, на ее высокие скулы, ее полный рот и кривую подбородка. Из угла: слабый шорох, как листья, как занавес, как обретающая форму мысль.
Я знаю, почему твои соотечественники всегда плачут, говорит он. Я знаю, почему ты поглядывала на дверь, когда я пришел в бар. Я знаю, почему бармен пялился на меня. Я много чего знаю. Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я знаю, что я враг. Я знаю, что ты не можешь мне доверять. Я знаю, где бы я ни появился, там умирают твои соотечественники. Потом он не может больше говорить, потому что снова появилось пятно тени, вибрирующее на грани света. Он закрывает глаза. Это война, говорит он себе. Вот что это значит.
Она перемещается поближе к нему, ее мягкая кожа прикасается к его коже, плоть трется о плоть, каждый изгиб обволакивает его, охватывает целиком, и тогда он подается ей навстречу, обнадеженный ее мягкой настойчивостью, потом ложится на нее сверху и отдается во власть желания, они двигаются синхронно, весь мир вокруг исчезает, не остается ничего, кроме ее тепла и иллюзорного ощущения безопасности крепкого объятия. Они находят свой ритм, медленно, постепенно и с возрастающей настоятельностью, Этторе ощущает цельность своего сердца, силу рук и ног, широкий размах собственной спины. Он полон сил: кости и плоть, сильные мышцы и связки, полнокровный человек, солдат. Кровь струится по его венам, гонит его к эйфории, и все же даже в преддверии наивысшего наслаждения глаза Этторе раз за разом осторожно открываются на мгновение и тут же закрываются.
Когда они заканчивают, он прижимает рот к ее уху, чтобы сказать что-нибудь, признать, что ничего не кончилось, оно только что началось, что он никогда и никому не скажет про нее, что он скроет это от отца, когда вернется домой, что теперь и у него есть тайна. Но тут раздается осторожный стук в дверь и звонок, и она выскальзывает из-под тонкого одеяла и встает. На ее лице отсутствующее выражение. Ее темная кожа поднимается между ними, словно стена.
Пора идти, говорит она и кидает ему его одежду. Она поворачивается к нему спиной, чтобы одеться, а когда смотрит на него в следующий раз, на ней ее белое платье. Удачи.
Глава 11
Фотографии Хирут и Астер проявлены. Они превращены в почтовые открытки и розданы солдатам Фучелли. Они разосланы в газеты и используются журналистами. Их хранят как сувениры, их обсуждают на административных собраниях. Фотографии этих женщин рассылаются в магазины Асмары и Аддис-Абебы, Рима и Калабрии, в офицерские клубы Триполи и Каира. Люди называют Хирут и Астер по-разному: сердитые амазонки, женщины-воины, африканские Джульетты. Их хранят, их разрывают, вставляют в рамочки, вклеивают в альбомы, и отовсюду приходят просьбы: Можно ли снять их с винтовками у входной двери? Можно ли сделать постановочный снимок атаки с вашими людьми? Наденьте самую чистую свою форму, Фучелли. Наденьте самую свою растерзанную форму, Фучелли. Наденьте шлем. Наденьте эту медаль. Наденьте солнцезащитные очки. Встаньте в профиль. Встаньте между ними, полковник, и расскажите нам, что вам стало известно об этих аборигенах.
Это она? Кидане подносит фотографию к свету. Он видит лицо Астер, ее тело, но женщина на фотографии не похожа на Астер. Он чувствует на себе взгляды других, Нардос, которая стоит перед ним, прижав руки к лицу, покачиваясь назад-вперед и произнося слова, которых он не может разобрать.
Кидане роняет фотографию на землю и вытирает руки о шамму. Он знает, что он в пещере, рядом с ним двое его людей и ближайшая подруга Астер, но еще он один в той спальне в первую ночь, смотрит на испуганную девочку, прикрывающуюся своим гневом, как щитом.
Есть еще фотографии с Сеифу и Аклилу, но он не хочет смотреть на них.
Говорила ли Феррес еще что-нибудь, кроме того, что нужно подождать? спрашивает Аклилу.
Сеифу сгорбился над фотографией двух ног, болтающихся в воздухе, низ форменных брюк пропитан кровью. Это Тарику, говорит Сеифу, поднимая голову, его глаза широко раскрыты. Это мой сын, посмотрите на него. Он целует изображение, прижимает его к груди. Почему мы не убиваем этого Фучелли прямо теперь? Почему мы не бежим по склону этой горы и не перерезаем его горло во сне?
Аклилу кладет руку на плечи Сеифу, притягивает его к себе. В этом нежном жесте Кидане чувствует обвинения, которые они швыряют ему в лицо. Прошло много времени с того дня, как женщины попали в плен, с того момента, как он стал чувствовать ярость Сеифу и разочарование Аклилу. Они хотят атаковать, но Феррес просит их проявить терпение. А теперь шпионка посылает им фотографии, среди которых и фото Тарику, сына Сеифу. И только статус Кидане спасает его от яростной скорби этого человека.
Аклилу берет фотографию из рук Сеифу и кладет ее на стопку других. В этой стопке фотографии Хирут — Аклилу расторопно положил их в самый низ стопки. Он напряжен, видимо, готов протестовать каждый раз, когда Кидане тянет руку, чтобы взять очередную фотографию.
Они делают открытки с этими фотографиями и распространяют их, говорит Аклилу.
Они это всегда делали, говорит Кидане. В этом нет ничего нового, кроме того, что мы знаем этих людей.
Он смотрит из пещеры на ряд высоких деревьев вдоль тропы. Небо бледно-голубое, ранний утренний туман еще медлит, хотя до полудня уже недалеко. Ветер набирает силу, уносит туманную дымку, которая помогала им скрываться. Расшифровывать звуки за стенами пещеры становится труднее, каждый падающий лист подражает шагам приближающегося незваного гостя. Они не очень далеко от лагеря Фучелли, и они не раз замечали внизу ascaro, разведывавшего местность.
Я вернусь и закончу то, что недоделал, говорит Сеифу. Он смотрит на Кидане, челюсти у того сжаты, в глазах бешеный блеск. Я убью его медленно.
Этот разговор происходит между ними уже много дней, недель, часов. Сеифу безжалостно настаивает на своем, а Кидане повторяет свой приказ, и в нем каждый день растет неприязнь к Сеифу. Было время, когда он воспринимал эту потерю как отец, но он больше не понимает, что в голове у этого человека.
Снизу доносятся женские голоса и клацание металлических горшков. Деревенские пришли с провизией. Они оставят ее Нардос и другим женщинам, которые прятались в оставленной деревне, занимали там несколько хижин, несожженных и неразбомленных. Больше никаких обитателей на этой когда-то хорошо обработанной земле нет, а название крохотной деревушки неизвестно. Ближайшая церковь разрушена, и не видно никаких следов тех, кто бы занимался ее восстановлением. Когда отряд Кидане уйдет, церковь окончательно разрушится и исчезнет, и так по всей стране: целые районы будут стерты с лица Земли за несколько лет и никогда уже не будут восстановлены.
У нас есть император, говорит Кидане. У нас есть царская тень, и все верят, что она настоящая. Кидане делает паузу, ждет, когда сформируется новая идея. Он несколько недель размышлял над этими двумя фактами, но дальше этого дело не шло. Он сидит с прямой спиной, закинув ногу на ногу. Он подается вперед, следуя инерции своих слов, понимая, к чему они ведут. Они ведут его назад к фотографиям, к непотребству тела его жены, выставленного напоказ для глаз чужих людей.
Потом: Представьте, что император появился в итальянском лагере, говорит он. Представьте, что он повел воинов на спасение пленных.
Отруби голову — и убьешь тело. Мы должны прикончить Фучелли, сбросить его с той скалы по кусочкам, чтобы его люди смотрели, прежде чем мы убьем и их.