Corragio soldati![102] Отступайте! Кричит Карло своим людям. Он позволяет силе своего голоса подменить раскалывающееся сердце. Идите в горы! Отступайте!
Сверху доносится свист пуль, перемежаемый вскриками раненых, и у него рождается мысль: он умрет в этой забытой богом деревне, которую он превратил в военный аванпост, его тело останется лежать среди обломков и забытых палаток. Ничто не расскажет о его уходе, кроме его крови, впитавшейся в эту несчастную землю. Никто не оплачет его. Никто не спасет его тело от падальщиков. Он будет наблюдать за своим тлением сверху, снова согреется солнце, а его люди соберут свои пожитки и отправятся домой. Честь — вещь бессмертная, напоминает он себе, надеясь, что может в это поверить. Она живет в творении. Она вечна.
Полковник! Это Этторе бежит к нему, пригнувшись, у него безумные глаза, рот скривился в мрачную линию. Они прорвали все наши линии обороны, говорит он, тяжело дыша. Пойдемте в горы сзади, они движутся в другую сторону.
Наварра обхватывает Карло за талию, пытаясь его поднять. Боль такая жестокая, что у Карло перехватывает дыхание. Оставь, говорит он. Уходи отсюда, soldato. Он кидает на Наварру мимолетный взгляд, но мгновение затягивается. Он не знает, что еще сказать, но то, что у него на языке, должно быть высказано. Молодец, soldato. Но все кончено. Мне конец. Не позволяй им увезти тебя в Италию. Поступай, как тебе сказал отец: он тебя любил.
За ними раздается низкий свист — эфиопский сигнал к атаке. Этторе оглядывается через плечо и видит вдали человека с сильной челюстью, который в ярости бежит к Фучелли, держа перед собой фотографию и выкрикивая имя: Тарику! Тарику!
Эта война давно перестала быть твоей, soldato. Беги отсюда, а то он и тебя убьет. Спасайся.
Эфиоп еще слишком далеко, и разглядеть фотографию в его руке трудно, но Этторе знает, что это за фотография. Он знает: этот человек — отец Тарику, он уверен в этом так же, как и в том, что у этого человека есть пуля для Фучелли, да и он, Этторе, ее заслужил. Он встает во весь рост и поворачивается к эфиопу лицом. Поднимает руки и ждет.
Человек приближается и бьет себя кулаком в грудь: Сеифу, говорит он. Сеифу. Он выкрикивает свое имя, как некую декларацию, отталкивает Этторе в сторону, достает нож, наклоняется, хватает Фучелли за голову, гнет ему шею.
Карло медленно моргает, его глаза ищут Этторе, пытаются изобразить спокойствие. Выживи, говорит он. Потом тихо добавляет: Не оставляй в этом месте никакую мою часть.
Хирут бредет по дымящемуся пеплу сгоревшего поля и находит мертвое тело Карло Фучелли, драный носовой платок лежит на его распухшем лице и шее, его ремень и окровавленные брюки расстегнуты, ноги широко раздвинуты. Она опускается на колени и поднимает платок. На его глазах лежат две итальянские монетки. Воротник пропитан темной кровью. Хирут расстегивает рубашку, чтобы проверить сердце, убеждается, что этот человеческий монстр и в самом деле мертв. Она прижимает ладонь к его бездвижной груди. Она снимает монетки с его глаз, бросает их в сторону, стаскивает с него ботинки, стягивает носки, берет маленький нож, пристегнутый к его щиколотке. Она произносит молитву над мертвецом, просит бога предать его вечному огню, выжечь его подошвы ядовитым дождем. Она осеняет Фучелли крестным знамением, в последний раз кидает на него взгляд, потом направляется к другой границе поля, где она в последний раз видела Кидане — он упал и, раненый, остался один.
Этот звук похож на чириканье воробья, вылетевшего целым из драки, чистая нота такой прекрасной высоты, что даже выстрел из пушки не смог бы ее заглушить. Этторе замирает на бегу вниз по склону, ведущему к Фучелли. Он знает этот голос. Это Хирут, застигнутая где-то между песней и криком, вой такой мучительный и свободный, что он поднимается выше деревьев и замирает в облаках. Не отдавая себе в этом отчета, он бросается к ней.
Она по другую сторону поля, на котором оставила Фучелли, где-то за сожженными палатками на подножье холма. Она стоит на коленях спиной к нему над телом человека, и Этторе знает: человека зовут Кидане. Человек еще жив, дышит громко и тяжело, тянется к ее лицу, а она отшатывается и бьет его по руке. Они — две фигуры, плывущие по темной реке, одна держит другую на коленях, наклоняется, чтобы покачать, как ребенка, и прошептать что-то в ухо. Она нежно обнимает его, раскачивает туда-сюда, ее голова рядом с его, ее руки под его шеей и вокруг нее. Этторе хочет сказать, но ему так трудно дышать. Он хочет сказать: Сядь, Хирут, дай ему воздуха. Но Хирут покачивает его и бормочет, все крепче сжимая человека в объятиях.
Киду, говорит она, Киду. Потом она поднимает голову к небу, а когда Кидане снова пытается притронуться к ее лицу, желая не то притянуть ее к себе, не то оттолкнуть, Хирут смотрит на умирающего человека, прищуривается. Я солдат, говорит она. Я дочь Гетеи. Они забудут тебя и будут помнить меня. Она откашливается, вытирает щеки и повторяет то, что сказала, а Кидане стонет и испускает последний вздох, его рука падает ему на грудь, уже ничего не просит: Они забудут тебя и будут помнить меня.
Первым кричит Аклилу, растерзанный голос, отражаемый горами, Кидане: боль, обретшая форму имени.
Астер присоединяется к нему: издает крик скорби о муже.
Хирут быстро моргает, она испугана, смотрит вниз, потом на Этторе. Их разделяет несколько шагов, но расстояние невелико, они слышат друг друга. Она качает головой, Уезжай, говорит он. Все кончено. Возвращайся в свою страну. Убирайся отсюда.
Он показывает на тюрьму. Мои письма, коробка, моя тайна. Твоя тайна. Мне нужно идти.
Она понимает и не противится его предложению. Она спокойна, она смотрит на тело Кидане с выражением ужаса. Медленно кивает. Да, говорит она. Моя тайна.
Этторе разворачивается и бежит к безопасности, к тому месту, которое он сделает своим домом, пока не найдет ее еще раз.
Глава 18
5 мая 1941
Императору казалось, что дорога домой будет короче, дорога, бесконечная черная лента, тянущаяся все дальше и дальше к горизонту. Хайле Селассие открывает окно «Роллс-Ройса» и слышит ровное металлическое гудение каравана за ним. Они все возвращаются вместе с ним, его министры и советники, его семья и телохранители. Перед ним идет маршем его армия, эти бесстрашные бойцы, которые никогда не сдавались. Он прикасается к груди, сдвигает в сторону свои многочисленные медали, нащупывает очертания своей грудины, частое биение сердца. Он не оставил в Англии ничего. Он забрал даже наскоро составленные заметки, которые делал для себя в дни перед отъездом, доставал листки один за другим из мусорной корзины, рассовывал по карманам, в уголки чемоданов, в свои портфели, пока не удостоверился, что не оставил ничего. Если бы он мог, он уничтожил бы все до последней ниточки, каждый волосок, каждую каплю воды, которая стекла с его тела на английскую землю, и увез бы с собой. Он хочет войти в свой город цельным человеком, ничего не потерявшим, полным.
Он слышит сдавленные звуки, вторгающиеся в его мысли, и возвращается назад, в салон машины, в тепло удобных кожаных кресел. Его жена Менен сидит рядом с ним и тихонько рыдает в платок, который сжимает, будто его руку. Он прикасается к ее ноге и закрывает глаза, слышит равномерный шум покрышек по камням и выбоинам, чувствует прикосновение ее головы к своему плечу. Он делает глубокий вдох, еще один, смиряет свой мозг, заставляет мысли остановиться здесь, в этой стране, на этой дороге. Ровно пять лет назад, день в день, он был вынужден покинуть Эфиопию на поезде, который умчал его к границе, его люди смотрели на сужающееся позади небо, его жена, как и сейчас, плакала в платок. Он ощущает едкий запах дыма, висящего в воздухе чуть ниже его лица. Смолянистая, резкая смесь горящей резины и гниющей плоти. Итальянцы оставили после себя столько следов насилия. Сколько потребуется поколений, чтобы это стерлось из памяти? Чтобы все простить? И тем не менее он должен говорить со своим народом о божественной любви. Словно сердце может вынести все эти разрушения. Словно произошедшее не слишком кошмарно и его можно нести в памяти.
На обочине дороги строй солдат, гордых своей поношенной и грязной формой, выкрикивает его имя. Хайле Селассие высовывает голову из окна и сразу же замечает ее: жена Кидане, та самая Астер, о которой говорила Менен, покачивая головой в восхищении и сомнении: она взяла винтовку мужа и повела его солдат, сказала ему Менен. Она поставила впереди своих женщин, и они на том холме в Дебарке не оставили ни одного живого итальянца. Потом жена сложила пальцы в кулак, прикоснулась к груди и кивнула. Кто говорит, что мы не можем делать то же, что мужчины?
Притормози, говорит он шоферу, его не волнует, что колонна впереди продолжает движение, а тем, кто сзади, придется остановиться. Он еще больше высовывается из окна, и Астер выходит вперед. На ней форма, накидка, идеально сидящая на ее плечах. Она опускает глаза, но поднимает винтовку и резким движением отдает честь, а солдаты за ней и вокруг подражают ее движениям. Молодая женщина рядом с ней тоже выходит вперед, ее глаза горят, рот сжат, и она отваживается смотреть ему в глаза. Отваживается испытать силу его взгляда. Хайле Селассие тоже отдает честь, глядя мимо дерзкой молодой женщины, отказываясь думать о том, что это все может значить.
Поехали, говорит он шоферу. Езжай, пока нам не придется поменять машины и встретить генерала и британцев. А пока мы побудем одни. Потом он смотрит на жену, берет ее руку, прижимает к своей щеке: Наконец мы дома, говорит он. Дома.
Император сидит на заднем сиденье своей машины, урчащей на холмах дороги в Аддис-Абебу, и груз его отсутствия камнем ложится на его плечи, давит его так, что грудь у него начинает болеть. Он пытается убедить себя, что ему предоставлен еще один шанс раскинуть руки и просить прощения у дочери Зенебворк, у его народа, у живых и мертвых. Вот каково это, когда мертвые преследуют тебя.