Этторе передергивает.
Я делал операцию мальчику, повторяет Хаилу. Ему с трудом удается контролировать себя. Он совсем ребенок. Один из этих протестующих, которые делают вид, будто они солдаты. Кто обеспечит безопасность наших детей в этой стране? Люди вроде вас? Он глумливо фыркает. Вы сделали достаточно. Убирайтесь. Все. И оставьте нас в покое.
Я не могу уехать, пока не увижу Хирут, говорит Этторе. Я знаю, вы сражались бок о бок с ней, доктор Хаилу. Внутри он кипит, сжимается под воздействием отвращения этого человека. Он делает вдох, чтобы унять голос. Когда-то, до того как он оказался здесь, он тоже кое-что представлял собой, хочет сказать он. У меня больше ничего не осталось в память об отце и матери, кроме того, что я дал ей, говорит Этторе вместо тех слов, которые хотел сказать. Скорбь еще сильнее, когда теряешь человека, находясь далеко от него, добавляет он. И теперь Этторе глотает растущую ярость, беспомощную ярость, которая вгрызается ему в горло и забирает слова. Я отдал ей их письма, у меня там были мои письма, которые я так и не отправил. Доктор Хаилу, я тоже боялся итальянцев. Я еврей. Мои родители… их забрали, я так и не нашел их следов. Если бы я только мог найти Хирут.
Я не знаю, где она.
Почему вы пришли сюда? Вы наверняка знаете, что я искал ее.
Хаилу медлит, смотрит на свои руки. Этторе прослеживает направление его взгляда и отмечает тонкие пальцы с заостренными ногтями, гладкую кожу. Это руки образованного человека. Сколько лет прошло с тех пор, как они противостояли друг другу в войне, которая, по сути, считала врагами их обоих.
Через два дня к вам придет посыльный. Отправьте ей письмо через него, он будет знать, где ее найти. Вы должны будете прочесть письмо ему вслух, чтобы он запомнил. Это все, что я могу сделать.
Вам необязательно было приходить сюда, говорит Этторе. Сердце его колотится так громко, что он едва слышит собственный голос. Спасибо, доктор Хаилу. Он низко кланяется.
Хаилу снова смотрит на задник. Я не понимаю того, что происходит, говорит Хаилу. Тогда, давно, мы точно знали, кого ненавидеть.
Снова молчание. Этторе стоит в смещающейся полосе света и видит красноту вокруг распухших от недосыпания глаз Хаилу, но они все равно смотрят с легко узнаваемой яростью, подкрепленной глубокой грустью. Мы старики, думает Этторе, а тогда были молоды, я был молод, я был глуп. Боялся умереть. Но каких слов сегодня будет достаточно?
Хотите — я вам дам фотографии, которые я снимал в Сыменских горах? Там несколько человек из ваших. Возможно, вы узнаете кого-то из арбегночей. У меня они есть. Этторе идет к столу, быстро говоря на ходу, начинает вытаскивать коробки с фотографиями. Пожалуйста, позвольте, я вам дам что-нибудь. Они все здесь — мои фотографии тех дней. Ему отчаянно хочется задержать здесь Хаилу, найти какой-нибудь предлог, но Хаилу уже вышел, не закрыв дверь, а потому солнечный свет проникает внутрь, этот нахальный незваный гость, проникший в его сумрачную студию, которая когда-то казалась ему убежищем.
Оставшись опять один, Этторе оглядывает свою студию, заставляет себя сосредоточиться на неразобранной груде фотографий перед ним. Он прежде был аккуратней. Фотографии были разобраны по датам, вырезки из газет хранились в строго хронологическом порядке. Содержимое коробки, которую он передал Хирут сто лет назад, было тщательно организовано и подписано. Оставив армию, он стал меньше заботиться о последовательности вещей. Он понял, что невозможно соединить то, что уже случилось, с тем, что случится. Вот что он знает теперь: Нет прошлого, нет никакого «то, что случилось», есть только мгновение, которое переходит в следующее мгновение, тащит за собой все, постоянно обновляется. Все происходит одновременно.
Иногда она снится ему, он воображает, что она входит в его комнату, словно к себе, словно все эти годы ждала, что Этторе поймает этот ускользающий уголок света и увидит, что она была всего лишь девочкой, всего лишь испуганной девочкой, которая училась быть солдатом. Иногда, когда ему требуется женская компания и он находит кого-нибудь и приводит к себе, он вдруг просыпается среди ночи, уверенный, что видел ее, что она сама нашла его. Потом его спутница на одну ночь шевелится, и лунный свет спотыкается, и Этторе смотрит в пустую темень, молча повторяя слова отца: Границы тел — наименьшее из всех вещей. Он хочет добавить: прости меня, я был плохим сыном, я совершил немало гадостей. Ему хочется кричать, что он не мог не исполнять приказов, что ему было страшно, что все они были бессильны перед войной. Но Этторе может только лежать и теснее прижимать к себе тело незнакомой женщины, и пытаться уснуть под привычную боль старого раскаяния.
Интерлюдия: 1974
Протестующие собрались на площадях и в школах по всему городу, они требуют его отставки, но Хайле Селассие сидит в своем кабинете, заводит граммофон и ждет последнего акта, в котором Аида и Радамес в подземелье споют свою последнюю песню. Почти половина его восьмидесятилетней земной жизни прошла вместе с Аидой и ее отцом Амонасро, с Радамесом и египтянами, и сегодня ему требуется их ободрительное присутствие, чтобы вспомнить те прекрасные дни сорок первого года, когда он триумфально вернулся из ссылки[107]. Хайле Селассие ставит иглу на пластинку и откидывается на спинку дивана, ждет, когда мелодия заполнит комнаты и погребет под собой хаос. Он смотрит в угол комнаты, в золотую дымку послеполуденного света, проникающего сюда сквозь занавеси, он смотрит так долго, что ему начинает казаться, будто занавеси двигаются. Потом из тени выходит Амонасро и протягивает ему руку.
Хайле Селассие, Тэфэри Мэконнын, говорит ему Амонасро. Ты так и собираешься сидеть здесь?
Хайле Селассие моргает, трет глаза — и Амонасро пропадает. Хайле Селассие сидит совершенно неподвижно, недоумевает. Потом смотрит снова — Амонасро вернулся.
Тэфэри, говорит отец Аиды. Да? Император похлопывает себя по груди, чтобы смирить рвущееся из нее сердце. Он знает, Амонасро здесь нет, но не может убедить себя в том, что глаза и уши обманывают его.
Мы должны поспешить, говорит Амонасро. Мы отцы и цари.
На Амонасро простая шамма тонкой вязки, умело наброшенная на его плечи. Его голова — буйное цветение кудрей: прическа воина. На его красивом лице тонкий шрам пересекает морщину над бровью.
Хайле Селассие смотрит в окно. Вечереет, но демонстранты не разошлись по домам. Пыль по-прежнему поднимается из-под их марширующих ног. Кирпич, переброшенный через ворота, чуть не попал в одного из взвинченных охранников. Он видит только то, что выходит, но что же только что вошло в его личный кабинет?
Помоги мне спасти мою дочь, говорит Амонасро. Она ушла, чтобы встретиться с врагом моего народа, а мы должны остановить ее. Помоги мне спасти мою Аиду. Он показывает куда-то за спину, показывает куда-то за пределы кабинета, за пределы дворца — туда, где на краю пропасти сидит и ждет женщина.
Амонасро ничуть не похож на те жуткие рисунки и фотографии, которые ему присылали из оперных театров Европы. Человек, стоящий перед ним, — чистый эфиоп и гордится этим. То, что он не дал себе труда поклониться Хайле Селассие, — незначительная подробность, против которой император не возражает, поскольку и сам отказывается кланяться.
Не сейчас, старый друг, говорит император, покачивая головой. Ты не понимаешь, что мы должны спасать Эфиопию? Хайле Селассие постукивает по окну рядом с диваном, находя утешение в этом надежном звуке. Неужели ты не видишь, что люди страдают?
Помоги мне, пока еще не слишком поздно и мы живы, настаивает Амонасро. Хайле Селассие говорит то, о чем думал, о чем размышлял не одно десятилетие: Но эта девочка, твоя дочь, эта Аида, — какая глупость с ее стороны влюбиться во врага. Она по глупости забыла о своей царской крови и пошла на поводу у своего сердца. Это судьба, которую она сама навлекла на себя. Почему ты так плохо ее воспитал?
Амонасро склоняется и закрывает лицо руками. Я воевал с Египтом, и она попала в плен. То была моя вина. Ты наверняка знаешь, что я имею в виду, царь Эфиопии, отец мертвой дочери.
Аббаба. Аббаба. И теперь уже Зенебворк подрагивает в прозрачном сиянии солнечного света, проникающего сквозь занавеси на окне с другой стороны комнаты. Аббаба, ты забыл меня?
Император игнорирует свою дочь и обращается к Амонасро. Он слышит свое имя за обрывками криков за пределами территории дворца, потом над какофонией звуков ясно звучит слово: Лейба! Лейба! Вор! Вор!
Император выглядывает, отогнув занавеси, потом задергивает их. Почти сорок лет назад те же самые люди перед ним, радуясь его возвращению, тому, что страна снова принадлежит им, отобрана у похитивших ее незваных гостей. Он качает головой и снова обращается к Амонасро.
Ты сражался в войне, которую начали они, говорит Хайле Селассие. Он думает о вторжении, об этих вероломных итальянцах, и прежняя ярость снова загорается в его груди. Ты был вынужден поступать так, как поступал, говорит он Амонасро, входя в это мерцающее пространство между ними. Но их песни никогда не расскажут всей правды, добавляет Хайле Селассие, они никогда не будут петь о собственной порче.
Он видит Зенебворк — она приближается к Амонасро. В любой другой день он бы встретил ее, предложил утешение, как делал это всегда с тех пор, как выдал ее замуж за этого гнусного типа. Он бы извинился, позволил бы ее гневу пронзить его, понимая при этом, что такая она и есть — любовь. Но сегодня ее появление — это слишком. Сегодня ему все кажется слишком.
Аббаба, он хочет найти свою дочь, говорит Зенебворк. Мы должны помочь ему.
Позволить дочери умереть в одиночестве — это самый большой позор для отца, говорит Амонасро.
Хайле Селассие смотрит в упор на Амонасро, выпрямляет плечи. Он сдвигает ноги, покачивается из стороны в сторону. Он ощупывает свои медали и напрягает спину. Он выставляет подбородок и сжимает челюсти. Даже по прошествии стольких лет его тело помнит эти движения, оно не забыло, что это значит — вести войну.