Он принес еще одну фотографию для Хирут, кое-что в обмен на коробку, письмо и все, что он забрал у нее. Этот снимок он сделал в тихое мгновение между нею и Астер. Они не знают о его присутствии за тюрьмой, они ничего не замечают, они ведут важный разговор. Хирут залита ярким солнечным светом, лучи рисуют зубчатый светящийся нимб над ее головой. Она наклоняется к другой женщине, руки ее держат ту колючую проволоку в ограде, вцепились в нее, ничуть не заботясь об удобстве, она не чувствует проволочных шипов, впившихся в ее ладони: солдат, исполненный решимости продолжать, невзирая на боль. Он тогда смотрел на Хирут, смотрел по-настоящему, не в видоискатель. Мы с тобой, сказал он тогда себе, в конечном счете не такие уж и разные. Он ощущал, как что-то сжимает ему грудь, до того момента, пока не поднял камеру, чтобы сделать снимок.
Он неправильно понимал себя, а когда понял, исправлять что-либо было уже поздно. Он ошибочно принял благодушную уверенность в себе, которую ощущал, находясь рядом с Хирут, за вдохновенный талант фотографа. Он перепутал свое сердце со своим глазом. Он стал сыном своего отца, сыном человека, который был призраком, уловленным между тем, что можно выразить, и тем, о чем нужно молчать и что теперь медленно исчезает.
Хирут, говорит он, произнося теперь ее имя про себя в здании вокзала. Он протягивает руку, ее фотография лежит у него в кармане рубашки, на его загривке собирается пот. Хирут, повторяет он. Это имя и призыв к прощению, звук, падающий у его ног, расчищая дальнейший путь.
Этторе видит Хирут, которая все еще стоит по стойке смирно, рот — твердая и жесткая линия на ее красивом лице. Его пробирает дрожь, он ничего не может поделать со своими коленями — они подгибаются. Он знает, что она видит его протянутую руку, но при этом продолжает салютовать ему. Она отказывается быть кем-либо иным, кроме солдата, которым была всегда, даже будучи пленницей. Границы тел — наименьшее из всех вещей: как давно были сказаны эти слова.
Хирут, снова говорит он, уверенный, что именно так погубит себя. Именно так имя обнажает разрыв в земле. Хирут, повторяет он и позволяет себе подойти поближе. Он вытаскивает фотографию и протягивает ей. Посмотри, говорит он. Посмотри. Пожалуйста.
Посмотри, говорит он ей. Прости, добавляет он, словно это извинение, словно эти слова имеют достаточно силы, чтобы восстановить ее порванные швы и сделать цельной.
Хирут качает головой, она все стоит с прямой спиной и отдает честь, но отступает от него на шаг. Оставайся там, говорит она, не приближайся.
Но она не смотрит на него. Она смотрит на немыслимую фигуру, которая вошла в здание вокзала через тяжелую дверь. Фигура похожа на Минима, но Миним дома, он ее сосед, а дом далеко. И потому она проникается уверенностью, что это император. Хайле Селассие, которого также называют Джан Хой, которого также называют Рас Тэфэри Мэконнын, которого также называют солнцем его народа. Это он. Хирут замирает в своей позе отдания чести. Никакая логика не может пересилить это видение.
Снаружи голоса протестантов смешиваются с молитвами преданных, и все, что колеблется между жестокостью и преданностью, предстает перед ней в нагом виде: является в виде престарелого царя, одетого крестьянином, и прежнего вражеского солдата, повторяющего ее имя.
Миним, говорит она, позволяя смущению подавить ее, взять верх над нею. Миним. Потом она поправляется, потому что она знает, кто это. Джан Хой, император Хайле Селассие, ваше величество, как вы здесь оказались?
Трещина проявилась в мире, и император стоит в ее центре, слышит потрясенную женщину, которая показывает на него, называет его словом, будто это слово и есть его имя. Миним: Ничто.
Миним, снова говорит она, словно это клятва и мольба, словно оно простит его народу все его прошлые и будущие деяния. Тому самому народу, который воздевает кулаки и кричит так, словно хочет пробить дыру в небесах.
Он поворачивается, чтобы кинуть взгляд на Амонасро, спросить у него: Это тот самый ребенок, которого ты пытался спасти? Но Амонасро исчез. Он ищет Симонида, но греческий поэт тоже исчез. Единственная, кто осталась, — Зенебворк, которая оживает в ярости этой другой женщины, сливается с этой яростью, находит утешение в ее резких контурах.
Хайле Селассие поворачивается, чтобы еще раз посмотреть на эту женщину. Она в своем окостенелом салютовании переводит взгляд с него на итальянца, которого император заметил только теперь.
Ты ждешь своего отца? спрашивает он ее, потому что больше ни в чем не уверен. Он сомневается даже в том, кто он такой, облаченный в крестьянскую одежду, в присутствии женщины, которая начинает казаться ему смутно знакомой и которая говорит ему, что он ничто, а потом обращается к нему, называя его многочисленные имена. Он решает, что забыл, кто она такая. Он выпустил ее из одной из многочисленных комнат в своей голове, и она отчаянно пытается напомнить о себе, найти способ выйти из мира мертвых в мир живых, имеющих имена.
Мы тебя помним? продолжает он. Должны помнить, добавляет он. Мы в этом уверены. Назови нам свое имя, чтобы мы могли восстановить тебя в памяти.
Она наклоняет голову. Меня зовут Хирут, я дочь Фасила и Гетеи, гордая жена великого Аклилу, благодарная мать двух сильных дочерей, ближайший друг и соседка могучей Астер. Потом она показывает на потрясенного итальянца, нервно кланяющегося ему. Он агрессор, говорит она. Скажите ему, чтобы он ушел, если вы и вправду император.
Итальянец вздрагивает и смотрит на него, потом опускает глаза.
А кто ты такая, чтобы говорить нам это? обращается к Хирут Хайле Селассие.
Я солдат, отвечает Хирут. Я была отважным охранником Царской Тени.
Хайле Селассие задумчиво кивает. И другие теперь снова пытаются сменить нас, тебе это известно?
Хирут, говорит Этторе. Я не понимаю, что происходит, но прошу тебя: возьми это и отдай то, что принадлежит мне.
Император отворачивается от оцепеневшего иностранца, говорящего на идеальном амхарском, и сжимает руку в кулак.
Хирут опускает голову и складывает руки на груди. Уходи, говорит она Этторе. Оставь уже мою страну. Возьми это, добавляет она, подталкивая к нему ногой коробку. Убирайся отсюда. Ватене, шепчет она. Тебе здесь не рады.
Она произносит эти слова через огромную пропасть, которая поглотила то, что не может удержать в себе ее сердце. Хирут, стоя перед Этторе, узнает в нем что-то пугающее и знакомое. Новую истину векового заблуждения.
Хирут, говорит он, прости меня. Я совершал то, чего нельзя было совершать, добавляет он. Я исполнял приказ, я делал даже гораздо больше. Письмо моего отца — оно в коробке? Оно у тебя?
Этторе глотает слюну, протирает глаза и видит мимолетный образ юнца, каким он был когда-то. Юнца, которого она ненавидела, и жалела, и понимала, к которому испытывала что-то еще, не имеющее названия.
У меня не осталось ничего, кроме того, что лежит здесь, добавляет он, показывая на коробку. Ничто другое не имеет для меня значения, кроме того, что находится здесь в этот момент, но я должен уходить. Пожалуйста, позволь мне взять что-нибудь с собой. В том, как он называет ее имя, слышится дружелюбие, которое всегда существовало между ними, годы и война запятнали это чувство, но оно осталось: Хирут.
Хирут чувствует на себе взгляд императора. Он отрицательно качает головой, переводит взгляд с коробки на Этторе, с Этторе на Хирут, с нее на собственные потрепанные одеяния, и его рука хватает воздух.
Мертвые защитят живых, тихо говорит Хайле Селассие. Они найдут нас, когда мы назовем их поименно одного за другим. Не так ли, дочь моя? И он кивает на свою пустую руку.
Хирут чувствует, как что-то поднимается на поверхность, эмоция, которая всегда жила в ней, ждала своего времени. Она позволяет этому чувству накатить на нее, сжать ее грудь, потом расцвести в ее голове. И в широкой полосе света, проникающей через окна вокзала, Хирут достает письмо и протягивает его Этторе, начиная говорить:
Гетеи, Фасил, Астер, Нардос, Абебеч, Сити, Тесфайе, Давит, Бениам, Тарику, Гирум, Амха, Бекафа, Бисрат, Деста, Бефекаду, Салех, Илилта, Меаза, Лакев, Ахмед, Эскиндер, Бирук, Генет, Габриел, Маттеос, Леул, Хода, Биртукан, Мулумабет, Эстифанос, Лукас, Хабте, Айнаддис, Кирос, Мохамед, Вонгел, Атнаф, Джембере, Имру, Сенаит, Йосеф, Махлет, Алем, Гирма, Абеба, Биртукан, Фреивот, Тирунех, Марта, Беза, Тсехаи, Менгисте, Зинаш, Петрос, Анкетсе, Сергут, Микаэл, Могус, Теодрос, Чеколе, Кидане, Лидия, Фифи и Феррес, и кухарка, кухарка, кухарка, она называет их имена и чувствует, как они собираются вокруг нее и подначивают ее: Скажи им, Хирут, мы все были царской тенью. Мы были теми, кто вошел в страну, погруженную во тьму пришедшей к нам чумой, и дали новую надежду эфиопам.
Хирут отворачивается от Этторе, погруженного в свою скорбь и сжимающего в руке письмо отца. Она поднимает голову на звуки стрельбы и криков. Она подходит к императору, а призывы расправиться с ним вихрятся все сильнее, словно подхваченные ветром облака.
Я провожу вас домой, говорит она. Я защищу вас от тех, кто там, ваше величество. Я буду вашим телохранителем. Она берет его за руку, крепко сжимает. Она видит, как он выкидывает вперед свою вторую руку, хватая воздух и время.
И когда дверь за ними закрывается, Хирут, вытянувшись во весь рост, повторяет имена тех, кто был до нее, тех, кто пал, когда она поднялась на ноги в удушающем дыму и продолжила бежать, и она позволяет памяти лечь ей на плечи накидкой, салютуя царским теням, всем им до единой, она поднимает свою Вуджигру, снова отважный и бесстрашный солдат. И Хирут с императором вместе идут во дворец.
Фото
Посмотрите на этих двух: на женщин у ограды из колючей проволоки, за которую одна из них держится голыми руками, словно это завязанная узлами шелковая лента. Посмотрите на мигание света, который вскоре окутает лагерь врага, на человека, бегущего вниз по склону: как он твердо и уверенно ставит ноги, как раскачиваются в ярости его руки, когда он выкрикивает имя своего сына. То, что можно увидеть, не в силах объяснить то, что есть на самом деле: Хирут и Астер прижались к ограде из колючей проволоки, Хирут сжимает проволоку руками, а другая женщина говорит ей: Они придут за нами сегодня ночью, они перебьют всю охрану и освободят нас, и ты должна быть готова, кухарка дала мне знать. А когда Хирут поворачивает голову так, что лучи образуют вокруг нее яркое пламя, разве мож