Лишь шесть лет назад невероятными трудами удалось раздобыть за большую сумму рецептуру, и то благодаря предательству — смесь кислот с серебром — король не вдавался в химическую заумь. Взрывчатый состав с неимоверными трудами изготовили, он оказался настоящим. Вот только заплатили за него десятком жизней прусских ученых мужей, ибо проклятая смесь постоянно взрывалась.
Король скривил губы, вспомнив, как кричал на химиков, что не могут никак сделать нормальную «гремучку». Одно немного утешало и радовало — англичане отличались от немцев еще большим упрямством, прямо ослиным, и извели немало кислот, серебра и своих ученых умников, окончивших Оксфорд с Кембриджем.
Тут даже до упертых островитян дошло, что лучше иметь природный материал, чем пытаться изготовить искусственный. Да и пример был многовековой бесплодных трудов — это сколько трудов и денег алхимики извели, пытаясь сотворить «философский камень».
И хорошо, что от войны с Россией удержался — вот уже пять лет победоносная прусская армия терпела постоянные поражения от взбунтовавшихся французов. Одно Вальми чего стоит. Впрочем, и тут не было худа без добра — цезарцы, шлюхины дети, тоже нещадно биты лягушатниками.
Потом вспыхнул мятеж в Польше — и Фридрих-Вильгельм тогда испытал пронзительное чувство страха и счастья. Однако вмешательства русских на стороне поляков не произошло — «дядя Петер» сам отдал горделивых панов на расправу, но потребовал не предъявлять более претензий на Восточную Пруссию. Пришлось согласиться, скрипя зубами — недаром у русских есть поговорка к месту по поводу паршивой собаки и клочков ее шкуры…
Иркутск
Княгиня Екатерина Романовна Дашкова молча смотрела в распахнутое окно. Теплый летний ветерок приятно охлаждал лицо, ведь рядом синела широкая лента Ангары.
— Красиво как, — прошептала женщина и прикрыла глаза.
Тридцать с лишним лет она прожила в Иркутске, почти не покидая город, если не считать короткие поездки на Енисей и на ту сторону Байкала и с мужем, что был губернатором, и с учеными профессорами.
Именно с университетом, уже получившим название Дашковского, она связала свою жизнь. Самый большой не только в Сибири, где еще были открыты такие же заведения в Томске и Омске, но и в России, за исключением, пожалуй, Московского.
Даже столичный университет уступал, пусть и ненамного, в числе студентов. Семь факультетов, от привычных, медицинского и гуманитарного, до непривычных, но очень нужных, механического и горного. И полторы тысячи студентов, что приехали из городов на громадной, на многие тысячи верст территории — от Красноярска до Ново-Архангельска.
— Ваша светлость, — осторожный голос старого слуги вывел княгиню из приятных воспоминаний. — Светлейший князь Потемкин-Амурский принять просит!
— Так что же ты докладываешь?! Я же тебе велела…
— Не гневайтесь, Екатерина Романовна, — в раскрытую дверь с улыбкой зашел высокий мужчина — княгине показалось, что он разом заполонил отнюдь не маленький кабинет.
— Я за ним следом зашел, старик только дверь успел открыть. — Потемкин улыбнулся и склонился в поклоне. Ровесник, а выглядит юношей, сила так и прет из него, и гибкость тела тут же продемонстрировал, почтительно склонившись над протянутой ладонью.
— Я рада вас видеть, Григорий Григорьевич, — княгиня заулыбалась, разглядывая гостя. — Совсем не изменились, мне кажется, что вы такой же, как тридцать лет назад, когда мы встретились. Здесь, я имею в виду, в Иркутске. Тогда было лето…
— Ваша светлость решили проверить мою память? — Потемкин улыбнулся и, повинуясь знаку, уселся в соседнее кресло. — Это было зимой тридцать пять лет тому назад. Вы тогда только приехали, а я вам был не представлен в тот день. О чем и сейчас отчаянно порой жалею… Вы до сих пор прекрасны…
— Вы мне льстите, Григорий Григорьевич, — улыбнулась княгиня блеклыми губами, но комплимент пришелся ей по сердцу. — Я же смотрю на себя в зеркало каждый день.
— А смотрят, дражайшая Екатерина Романовна, глазами, а они могут обманывать. Поверьте… Но… Можно смотреть на вас и сердцем.
Дашкова от таких слов зарделась, как девчонка; слова эти прозвучали отнюдь не комплиментом. Тут было другое. И княгиня постаралась перевести разговор в более спокойное русло.
— Что-то случилось, любезный князь? Я не ожидала столь раннего визита, как видите.
— Я только что имел разговор с его величеством о будущем врученного мне края. И думаю, что мне стоит уведомить о нем его императорское величество, — единственный глаз Потемкина гневно сверкнул, и княгиня сразу поняла, что разговор предстоит более чем серьезный…
Остров Кадьяк
— Теперь я богат, очень богат…
Шкипер небольшого брига «Морской орел» Джеймс Онли, уроженец Норфолка, бородатый кряжистый мужик лет сорока, с продубленным солеными ветрами лицом, даже потряс головой, стараясь прогнать наваждение груды золотых гиней.
Да, теперь он богат, несметно богат, главное, вырваться из этого проклятого тумана и определиться наконец, куда его загнал шторм, два дня носивший его маленькое судно по волнам.
— Не напороться бы нам на какой-нибудь остров или скалу, сэр, — за спиной шкипера встал боцман Эндрюс, бывший капрал морской пехоты Его Величества, властно державший в своих крепких руках команду. Таких отчаянных головорезов нужно было еще поискать. Так что лучше спиной к ним не поворачиваться, иначе нож могут живо воткнуть. Себе дороже выйдет подобная доверчивость. — В таком тумане напороться легче легкого.
— Мы идем малым ходом, друг мой, — пробормотал шкипер и чуть дрогнувшим голосом добавил: — Главное, уберечь наше добро, а то эти варвары-московиты сочтут его своим.
— Убережем, сэр, — уверенно ответил ему Эндрюс, скривившись в пренебрежительной гримасе, — или перебьем их, так будет даже лучше.
— Ты прав. У них очень хорошие ружья, я думаю, они очень пригодятся нашему королю!
Онли покосился на корму, на которой трепыхался в тумане небольшой британский флаг. «Юнион Джек» вызывал у всех в мире должное и нешуточное уважение, ибо был подкреплен мощью сотни линкоров страны, настоящей «владычицы морей». А потому шкипер не опасался нарваться в этих суровых водах на какой-нибудь русский дозорный кораблик — если у этих варваров-московитов хватит ума, то они убегут от него, трусливо поджав грязный хвост. Если же нет, то будут кормить рыбу.
— Не впервой, — пробормотал Онли и жестко улыбнулся. У него был не обычный «торговец», нет — дюжина умело замаскированных небольших пушек могла обрушить град ядер и картечи на любой корабль, что попытается встать на пути.
Не военный, конечно, здесь шкипер отнюдь не заблуждался по поводу своей мощи, или немощи, что будет вернее. Не то что с фрегатом или корветом, даже с меньшими кораблями, такими как бриг, шлюп или бригантина, им не совладать — потопят к такой-то матери.
Зато если подпустят близко, то даже военный корабль, но небольшой, ждет неприятный сюрприз — на галиоте было восемь десятков сорвиголов, помахавших саблей в Карибском море и в других веселых местах.
Хотя сейчас осталось вдвое меньше…
Но что было делать английским «джентльменам удачи», когда их собственный король стал приобщать к болезненной процедуре — развешивать на мачтах, предварительно крепко затянув на шее пеньковую петлю. Пришлось прислушаться к настоятельной рекомендации поработать на благо короны в другой точке Америки, в суровых водах Аляски.
Онли не заблуждался по поводу сделанного ему так настойчиво предложения — там, где настоящие джентльмены не желают замарать свои белые перчатки, всегда найдутся другие, что грязи и крови совершенно не боятся. Он рискнул…
И не прогадал!
Константинополь
— Государь! Фельдмаршал не смог наградить моего спасителя и передал это дело на твое, монаршье, рассмотрение!
— Как так?
Петр искренне изумился. Он знал, что фельдмаршал всегда отмечает солдат заслуженными наградами, используя для этого любую возможность и щедро расходуя свои личные средства.
— Разве у Александра Васильевича нет своей власти для награждения? Подвиг совершен, солдат спас офицера! По артикулу надлежит награждение Георгиевским крестом третьей степени…
— Государь! Мой спаситель имеет два креста, а третьим наградить токмо вы один и можете…
— Первой степенью? — удивился Петр. Эта награда еще не выдавалась ни разу, и менять это положение император не желал. Потому предложил: — Так наградим его любым знаком отличия с мечами! Или следующим чином…
— Ваше величество, мой спаситель — фельдфебель и имеет все возможные награды, для нижних чинов положенные! Произвести в офицерский чин не во власти фельдмаршала, а только вашим монаршим соизволением!
Петр хмыкнул, ситуация показалась забавной — фельдмаршал, имеющий неограниченную власть над солдатами, не может отметить героя.
— Я хочу немедленно поговорить с этим фельдфебелем! — произнес, помедлив, Петр.
Сын ему тут же ответил:
— Он здесь!
Царевич выглянул из комнаты, и через минуту в нее браво вошел матерый вояка, грудь которого серебрилась от носимых наград. Но первое, на что обратил внимание Петр, были красные сапоги.
Апшеронец! С этим полком императора связывали и боевые походы, и та отчаянная атака при Кагуле, когда русские кинжальные штыки опрокинули янычар.
— Как звать?
— Фельдфебель второй роты лейб-гвардии Апшеронского полка Дмитрий, сын Иванов, Тихомиров!
— Тихомиров? — с удивлением спросил император. — Что-то знакомое! Да! Сержант Иван Тихомиров, погибший при Кагуле, кем вам приходится?
— Отцом! — глухо ответил солдат. — Усыновил меня тятя, отчество свое дал и фамилию! Я — сирота!
Петр только заскрежетал зубами. Он вспомнил все, и то, что был обязан старику-солдату еще во время своих первых дней в этом мире.
— Твой отец погиб героем! Я это видел! Он не успел получить свой заслуженный крест! Что ж! Настала пора мне вернуть этот долг, ибо нет худшей вины для командира, чем не отметить подвиги своих солдат! Завтра вы перед строем получите крест первой степени! Да-да! Согласно статуту креста вы производитесь в подпоручики! И теперь все обязаны обращаться к вам именно так!