– Скорее, – сказал Франц. – Скорее, мы знаем одно место…
Лембита пришлось вытаскивать из ямы всем вместе – его вывихнутая нога распухла, и он не мог наступать на нее.
Братья побежали в противоположную от места сражения сторону, а за ними кинулись Василий с Лаврентием и Степан с Лембитом, тяжело повисшим у него на плечах. По дороге Василий нагнулся и выхватил из ножен убитого снарядом стрельца длинную саблю.
Сзади слышался гвалт битвы, но теперь все внимание беглецов занимало другое – собственное спасение.
В низкую, окованную железом дверь первым нырнул Альберт, за ним Франц, а потом все остальные. Оказавшись в подвале со сводчатым потолком и кирпичными стенами, они пробежали узким подземным переходом, пока не уткнулись в еще одну дверь, надежно запертую висячим замком.
Возле двери копошилась человеческая фигура. Человек в длинном, до полу кафтане и в островерхой шапке с меховой опушкой пытался отпереть замок. Услышав сзади топот ног, он нервно оглянулся, и все тотчас узнали опричника Михайлу. Увидев освободившихся узников, он замер на месте, не в силах пошевелиться от ужаса.
– Что, брат, – зловеще сказал Василий, оттесняя плечом товарищей и выступая вперед. – Не любишь воевать?
Опричник ничего не ответил. Его глаза метались из стороны в сторону, он нервно сглатывал…
– Про великого государя любишь рассуждать, – продолжал Василий, стараясь говорить спокойно, но с нарастающей яростью в голосе. – Только сражаться за государя ты не любишь. Твои товарищи там на стенах погибают, а ты бежать вздумал?
– Он людей пытать на дыбе любит, – вмешался Степан. – И на кол сажать…
– На колени! – зверски оскалясь, закричал боярский сын. – Слышишь, кому говорю, крапивное семя? На колени!
Ноги опричника подкосились. Он повалился перед Василием, и в глазах его вдруг вспыхнула надежда: он решил, что, стоя на коленях, сумеет вымолить себе жизнь. Всякий палач в глубине души уверен, что сможет избежать расплаты. Стоит только поползать на коленях…
– Прости, – трясущимися губами вымолвил он. – Простите, бес попутал…
Но времени на разговоры больше не было, и сотник понимал это не хуже других.
– Бог простит, – отрезал он и, взмахнув саблей, аккуратно снес голову с плеч Михайлы. Сабельное лезвие перерубило шею, как тростинку. Из артерий брызнула несколькими фонтанчиками кровь, заливая нарядный кафтан, и обезглавленное тело повалилось на бок.
Голова, оставляя кровавый след, покатилась под ноги стоявшим.
– Вот это хорошо, – умиротворенно сказал Лаврентий, отодвигая голову носком сапога. – Вот это ты правильно сделал, боярский сын. И рука у тебя твердая, и сам ты не промах. Дай бог тебе здоровья.
С замком на двери пришлось повозиться. Франц пытался рубить его топором, но железо не поддавалось. Щеколда тоже была сделана из толстой железной ленты, так что топор ее не брал.
В конце концов, оказалось, что все куда проще: в руке зарубленного опричника был зажат ключ…
Франц с Альбертом еще днем заметили эту дверь. Определив на довольствие, их отправили помогать хозяйственной команде. Вот тут-то и вышел конфуз: нужно было выносить бочку с нечистотами. Воевода распорядился в крепости нужник не устраивать во избежание заразы. Вырытую уже было яму для этих целей он приказал закопать, а вместо этого поставить бочку. И каждый день эту бочку опорожнять в лесу. Вот для этих целей и служила дверь, запиравшаяся изнутри и отпиравшаяся лишь раз в сутки, чтобы вынести вонючую бочку.
Поскольку дело это грязное и неприятное, стрельцы старались от него отлынивать. А когда появились новички, да еще иноземцы, их первым делом нарядили к бочке.
Естественно, стоило братьям понять, о чем идет речь, они делать это наотрез отказались. Тогда сотник разъярился и пригрозил плетьми за ослушание. На это Франц и Альберт попытались объяснить, что они – дворяне и баронов нельзя сечь плетьми. Но сотник не понимал по-немецки, да и вообще не собирался вникать в дворянские тонкости, так что бочку тащить все-таки пришлось. Что ж, дверь эту потайную братья запомнили…
Теперь, оказавшись в лесу за воротами ивангородской крепости, беглецам оставалось лишь осмотреться и решить, в какую сторону двигаться. А двигаться нужно было быстро, потому что, судя по усилившейся стрельбе и крикам, бой подходил к своей наивысшей точке. Кто бы ни победил в нем, от всего этого следовало держаться подальше.
Проблема была с Лембитом – он не мог ходить. Степан и так запыхался, таща его из крепости. О том, чтобы вместе с одноногим человеком, стонущим от боли, пробираться тридцать верст к берегу моря, не могло быть и речи.
– Да и не надо мне на корабль, – морщась, проговорил Лембит. – Мы же договорились: я вас провожаю до крепости, а потом иду к себе домой. Меня же семья ждет! Они уж наверняка думают, что умер, а я…
– А ты только что чуть и вправду не умер, – весело подтвердил Лаврентий. – Вот посадили бы тебя завтра утром на кол – и точно, был бы мертвый. Не ошиблись бы твои домашние.
После целого дня и половины ночи, проведенных в ледяной и сырой яме, без сна и без хлеба, в ожидании мучительной казни, нечего было и думать о том, чтобы прямо сейчас пробираться обратно к кораблю. Лодки у беглецов не было, а идти пешком вдоль берега Наровы тридцать верст по враждебной территории ведущейся войны было безумием.
– Мы не дойдем, – сказал Степан, и Лаврентий согласился с ним. Василий чуть подумал и тоже кивнул. Есть предел человеческим силам.
– А далеко твой хутор? – поинтересовался Лаврентий у Лембита.
Тот сразу все понял и просиял. Это была первая улыбка за последние сутки…
– Ниже по реке живет Эвальд, – сказал он заговорщицки. – Если взять у Эвальда лошадь с подводой, то до моего хутора доедем за два часа. Ну, может, за три, если лошадь ледащая.
– А даст Эвальд лошадь? – с опаской поинтересовался Василий, который за истекшие сутки успел пересмотреть свои взгляды на мир и осознать, что не все так просто…
– Даст, – засмеялся Лембит, обрадованный, что скоро окажется дома: – Увидит боярского сына да капитана корабля. Скажет: «Лембит, в какой ты хорошей компании оказался». И даст лошадь. Он мой свояк, мы женаты на сестрах.
На хуторе свояка задержались совсем недолго. Хозяин, увидев живым и невредимым своего родственника, вернувшегося после столь долгого отсутствия, буквально оцепенел. На всякий случай даже потрогал Лембита рукой, чтобы убедиться окончательно в реальности происходящего. Незнакомцы его насторожили, но, узнав о том, что от него лишь требуется подвода, Эвальд обрадовался и велел работникам запрягать каурую кобылу…
– Хорошо, что ты вернулся, – доверительно сообщил он, по-родственному хлопая Лембита по спине: – Я уж сильно испугался, что твоя семья останется без кормильца. Мне ведь тогда пришлось бы помогать им, а откуда у меня средства? Своя семья большая, и время сейчас тяжелое…
На радостях, что не придется сажать себе на шею вдовую сестру с детьми, Эвальд даже выбрал не самую дурную лошадь, так что двадцать верст до дома Лембита беглецы преодолели за три часа.
Хутор Хявисте стоял на высоком взморье среди сосен и окнами смотрел на морскую ширь. Волны накатывали на песчаный берег совсем рядом с домом. На песке лежало несколько небольших лодок, перевернутых днищами кверху и просмоленных перед наступающей зимой. Видно было, что сыновья Лембита после пропажи отца не растерялись и продолжали вести хозяйство.
По случаю благополучного возвращения хозяина на хуторе закололи свинью – одну из пяти, самую маленькую.
Хутор представлял собой дом, окруженный хозяйственными постройками. Все постройки здесь были из дерева, крытые дерном, одноэтажные, кроме риги – высокой, как полагается. Сам дом представлял собой одну огромную комнату, в которой жило больше десяти человек – вся семья Лембита. По случаю чудесного возвращения хозяина было устроено пиршество. Хозяйка, уже успевшая за эти месяцы оплакать супруга и примириться со своей вдовьей судьбой, не знала, куда лучше усадить дорогих гостей. Сам Лембит заметно повеселел, и у Степана даже зародилось подозрение, уж не симулировал ли он травму ноги…
Но нет – нога и вправду была распухшая, так что хозяин Хявисте, расположившись на лавке, уложил вытянутую ногу рядом с собой. За длинный стол, к которому приставили еще один – поменьше, уселись все. Рядом с Лембитом и его женой – Василий и Степан, дальше Лаврентий, и оба немецких дворянина. По другую сторону – рослые сыновья хозяина со своими женами и вдовая сестра Лембита, жившая на попечении брата.
Угощение было хоть и собрано на скорую руку, но обильное. К счастью, печка в доме топилась с самого утра, так что зажарить куски свинины удалось быстро. А еще на столе было много всякой всячины: копченая салака, соленые грибы и даже пареная репа целиком – огромным темно-желтым шаром.
Только с напитками оказалось нехорошо. Домашнее пиво гостям не понравилось – было мутное и жидковатое. Оставалось лишь вспоминать о том, что на борту «Святой Девы» остались бочонки с виски и вином, захваченным еще из Сан-Мало.
Степан внезапно ощутил чувство, которого никогда не испытывал прежде. Ему приходилось слышать о том, что люди тоскуют по дому, по родным местам. Слышал о том, что тоска эта порой становится невыносимой, и человек готов на все, чтобы вернуться в родные места.
Сам он никогда подобного не ощущал. Сначала потому, что никогда и не уезжал из родных мест особенно далеко. Учебу в Холмогорском монастыре все-таки нельзя было назвать слишком дальней поездкой – это было все то же родное Беломорье, с теми же обычаями, нравами, природой. А затем, когда судьба забросила Степана далеко от родной Кеми, он не скучал по родине. Слишком интересный мир раскрывался перед ним. Слишком много нового окружало его. Хотелось узнать так много, многому научиться. Нет, чувство ностальгии Степану было незнакомо.
А теперь вдруг оно накатило на него в полной мере. Он сидел в горнице большого крестьянского дома – почти такого же, каким был родительский дом в Кеми. Конечно, многие бытовые мелочи и обычаи были здесь другими, иначе выглядели, но ощущение большого дома, стоящего на берегу моря, показалось родным и близким.