Старик улыбнулся в ответ, но старая привычка взяла свое, и он быстро согнал улыбку и прикрыл глаза от бледного солнечного света в большом окне.
– Праправнучка, – не открывая глаз, проговорил Гибсон. – Земля и император, как же мало они живут.
– Скажи, – мне не терпелось узнать ответ на мучивший меня вопрос, – как ты все это провернул? Как тебя выпустили из атенеума? Откуда взялись деньги на медицинский модуль?
Гибсон открыл серые глаза и отвернулся от света. Он долго смотрел на меня с серьезным беспокойством.
– Что с тобой случилось? – спросил он, разглядев наконец шрамы у меня на лице и седые пряди в волосах. – Твое лицо…
– Потом расскажу, – перебил я.
Разговоры о Дхаран-Туне, Эуэ и Царе-Пророке могли омрачить радость новой встречи.
– Валке тоже не терпится с тобой побеседовать. Она здесь… но все это потом! Прошу, расскажи, как тебе все это удалось?
– Нелегко, – ответил Гибсон после паузы. – Твоя подруга Сиран несколько лет упрашивала университет прислать архивариуса.
Это была какая-то бессмыслица.
– Университеты ведь не приставляют схоластов к крестьянским олдерменам.
– Верно… – согласился Гибсон и попытался приподняться.
Я наклонился, чтобы помочь, поправил подушки у него под головой и плечами.
– …но они ведут учет местного населения. У каждых островитян – севрастийцев, раханцев и так далее – свой уникальный диалект и своя культура. Сиран с мужем решили записать местный фольклор. Я уговорил примата поручить эту работу мне. – Он снова сдержанно улыбнулся. – Таков был мой план. Когда установили медику и я лег спать, Сиран известила университет о моей… смерти.
По запинке я понял, что разговоры о собственной смерти были не по душе моему старому учителю.
– И за тобой никого не прислали? – удивленно спросил я.
– Сиран отправила им урну с прахом. По крайней мере, я так думаю. Обитателям Ээи нечего делать так далеко на юге. Здесь одни рыбацкие деревни.
– Но откуда взялась медика? – Я продолжал недоуменно качать головой. – Ясли для фуги?
– Адриан, я не всегда был схоластом. – Гибсон грустно улыбнулся, и никакие схоластические тренировки не смогли подавить эту грусть. – Когда ты улетел, я знал… знал, что однажды ты вернешься. Называй это схоластическим вычислением, старческой интуицией, как угодно. – Он приподнял плечи, но руки оставил под одеялом. – Мне не хотелось бросать тебя одного.
Мои плечи дрогнули, и я согнулся, не в силах ничего сказать и дать волю обуревающим меня чувствам. Я даже не мог дать им определение, а потому не мог стоически прогнать их. Впрочем, несмотря на мое образование, на все известные мне афоризмы, дыхательную гимнастику и античную литературу, стоик из меня всегда был никудышный.
– Адриан? – Гибсон выпрямился, протянул узловатую руку и взял меня за колено. – Мальчик мой, что с тобой?
Я взял его за руку тремя пальцами, что само по себе стало ответом. Зло отняло часть меня, и эта часть навсегда осталась с Сириани Дораяикой.
– Ничего хорошего, – честно ответил я.
Я не знал, буду ли когда-нибудь вновь чувствовать себя хорошо. Тогда я не стал сразу рассказывать обо всем, но сделал это через несколько дней. В тот день мне было достаточно быть с ним рядом и знать, что он жив.
Мы – Валка, Гибсон и я – провели на Колхиде несколько лет, бо́льшую часть времени уединившись на Фессе. Я не стану записывать, чем мы занимались и о чем говорили. Все это личные моменты, тайны, которые должны остаться между нами, а не стать достоянием истории. Мы с Валкой вдоволь настрадались, и такие раны никогда полностью не исцеляются. Шрамы – уже не та кожа, что была до ранения, а время, о чем я неоднократно жалел, течет только в одном направлении.
Годы шли, и мы не обращали внимания на то, что происходило в галактике. Иногда за нами приезжали Имра и Гино, и мы проводили несколько дней на Рахе с ними, Альваром и другой родней Сиран. Я частенько выбирался в море с рыбаками и помогал с уловом, насколько позволяли увечья. Теперь мне стало понятно, почему давным-давно Сиран так полюбилась Колхида. Вечерами я слушал, как Гибсон занимается с деревенскими детьми, рассказывает им истории о древнем мире, как когда-то рассказывал мне. Валка тоже слушала, опустив голову мне на плечо, его рассказы о Симеоне Красном, Касии Сулье, Александре и Артуре и о самом Боге-Императоре. Не один день мы с Гибсоном провели, гуляя по тропинкам Фессы и обсуждая мои злоключения. Он составлял мне компанию, когда я складывал по всему острову маленькие курганы. Первый для Паллино, второй для Элары, следующие – для Корво и Дюрана, Айлекс и Карима, Халфорда, Коскинена и бедного Адрика Уайта. Я писал имена на твердых пластмассовых молельных карточках и опрыскивал специальным раствором для защиты от ветра и дождя. Они до сих пор на месте, рядом с еще девяноста безымянными курганами, сложенными вдоль дороги к пляжу и нашему старому лагерю.
По одному за каждую тысячу моих солдат.
Все время Гибсон слушал – сперва со слезами на глазах – мои рассказы о битвах, о Нессе и Падмураке, Эуэ и Дхаран-Туне. Много долгих дней я провел с ним и не меньше ночей – с Валкой. Ночи эти были приятными и целительными. Как и когда-то, Фесса стала местом, отрезанным от войны и вселенских ужасов, и пусть мои шрамы никуда не делись, их блеск угас, а уродство мира отсюда было незаметно.
– Надолго вы здесь? – спросил однажды Гибсон, присев на поваленное дерево. – Немножко передохну.
Дул сильный холодный ветер, грозный предвестник зимы. Мы жили на Колхиде уже четыре стандартных года, и только теперь пришли настоящие холода. Серое солнце слабо освещало растущие на скалах деревья, а за утесом раскинулось такое же серое, в белых барашках море. Насыщенная летняя синева отступала, мир как будто поблек. Даже газовый гигант Атлас казался не ярко-рыжим, а серым или, по крайней мере, коричневым.
Гибсон уже не впервые задавал этот вопрос.
– Не терпится от меня избавиться? – по привычке шутливо ответил я.
Мне было неловко говорить правду, что мне вовсе не хочется покидать Колхиду, что я по-прежнему просыпался ночами в холодном поту и плакал.
Но он и так это знал.
– Я уже слишком стар, чтобы чего-то сильно желать, – ответил Гибсон, положив трость на колени. – Но ты, мой мальчик, не можешь остаться здесь навсегда.
– Почему? – обиженно спросил я и потрогал языком десну, где прорастал новый зуб на замену потерянному.
Новые зубы были наиболее странным и неприятным напоминанием об искусственном происхождении палатинской касты. Они не должны расти у взрослых людей.
– Когда-то я говорил тебе об уродстве мира, – не сразу ответил схоласт. – Помнишь?
– Это было в тот день, когда отец изгнал тебя.
– Точно.
– Думаешь, я мог об этом забыть? – резко, уязвленно спросил я, но тут же мне в голову пришел более важный вопрос, и я добавил: – Ты знал?
– Что сэр Феликс меня арестует? – Гибсон пристально посмотрел на меня серыми глазами.
Без зеленой мантии схоласта он выглядел странно. Его одежда не пережила длительной спячки, поэтому я отдал ему свою черную тунику и брюки, которые были велики и болтались на нем как на пугале.
– Да, – ответил он. – Алкуин мне сказал. Из профессиональной вежливости. Он понимал, как много ты для меня значишь, и хотел дать нам возможность попрощаться.
– Что? – изумился я. – А ему что с того?
Я не вспоминал Тора Алкуина уже много лет, пожалуй даже десятилетий. Интересно, был ли еще жив любимый схоласт отца? Не исключено. Алкуин сам был палатином, и если отец был до сих пор жив благодаря нескольким долгим поездкам в фуге в штаб-квартиру консорциума на Арктуре, то почему Алкуин не мог?
– Он знал, что я невиновен, – ответил Гибсон. – Твой отец прекрасно понимал, что я не подговаривал тебя к бегству. Он хотел наказать тебя, но ему было недостаточно просто тебя выпороть.
«Потому что это не мог быть ты», – сказал отец в ответ на мой вопрос, почему он так поступил.
Я отвернулся от Гибсона и посмотрел на море. С высоты виднелись смутные очертания Рахи, и редкие пальцы морских столбчатых утесов возвышались над водой, словно затонувшие башни.
– Будь он проклят. – За столько лет моя ненависть к лорду Алистеру Марло охладела, из пламенно-горячей превратившись в вялотекущую, холодную, но не исчезла навсегда. – Хотелось бы мне знать, как он проведал о моем плане.
Это до сих пор не давало мне покоя. Я так тщательно все продумал – или мне так только казалось.
– Алистер на собственной шкуре почувствовал уродство мира, – сказал Гибсон. – Он жестокий человек. Нужно быть жестоким, чтобы завладеть властью и пользоваться ею. Думаю, Алистер верил, что излишняя жестокость принесет ему еще большую власть, и в этом он, пожалуй, был прав. Времена невзгод всегда выгодны таким, как он. – Схоласт покрутил лежащую на коленях трость. – Но не нужно презирать его за это. Мы сумма наших страданий. Наш самый тяжкий грех – то, что мы такие, какие есть.
– Хочешь, чтобы я его простил? – изумился я.
– И его, и себя.
– Мне нет прощения, – ответил я, уже не будучи столь уверенным в отношении отца.
– Гвах! – прозвучало в ответ излюбленное восклицание Гибсона. – Благодари судьбу за то, что она не воздает нам по заслугам, мой мальчик. Если бы воздавала, в раю было бы пусто, а эта жизнь стала бы еще мрачнее и труднее, чем она есть. – Он пристально посмотрел на меня блеклыми глазами. – Ты не твой отец. Но ты его сын.
– Это ты тоже говорил.
– Это по-прежнему верно, – сухо ответил Гибсон. – Алистер не всегда был таким, каким ты его помнишь. На него повлияла смерть его отца. Оринское восстание. Твоя мать. В первую очередь – его служба.
В голосе Гибсона прозвучала столь редкая грусть, на которую не среагировали его схоластические приемчики. Я задумался, каким отец был в молодости и печалился ли Гибсон о том, что он перестал быть таким.
– Он многое вытерпел, – сказал Гибсон. – Пожалей его и смилостивься. Над ним и над собой.