Мы оба замолчали. Говорил только ветер. Полы шинели путались в ногах. Я подошел к деревьям, взглянул на бухту и белые ромбы старых жилых модулей, стоящих вдоль берега словно надгробия.
– Гибсон, я привел стольких людей на смерть.
– Гвах! – Я услышал, как Гибсон стукнул по земле тростью. – Ты, что ли, Сириани Дораяика?
Я повернулся к Гибсону. Старик упер трость между ног и сложил руки на латунном набалдашнике.
– Ты их не убивал, – сказал он.
– Все равно что убил.
Гибсон отмел мои доводы очередным стуком трости.
– Слишком много на себя берешь, – заявил он, когда снова установилась тишина. – Еще скажи, что Вселенная держится на твоих плечах.
– Именно этого от меня и требуют! – парировал я, думая о Тихом. – Иначе почему я все это вижу? Почему способен на невероятные вещи?
Схоласт стиснул зубы и уставился куда-то на заросшую сорняками землю между нами.
– Адриан, ты не думал, что терзаешься не из-за того, что остался в живых, когда другие погибли? А из-за того, что прохлаждаешься здесь?
Я хотел возразить, но не нашел слов. В памяти всплыло мое последнее обращение к Лориану: «Отомсти за нас». «Отомсти за нас». Я выжил, и теперь это обязательство лежало на мне. Какое у меня было право спокойно отдыхать на Фессе и бездействовать? Упиваться собственной болью и страданиями, когда вокруг творится такая несправедливость?
Никакого.
– Я трус? – спросил я, вторя принцу Гамлету.
– Нет, – только и ответил Гибсон.
Паруса рыбацких яликов белели над морем как будто в доказательство, что Вселенная, несмотря ни на что, продолжала свое существование. Я наблюдал за ними, не зная, что еще сказать. Воздух был соленым на вкус, как слезы, но пение чаек воодушевляло меня. Как сьельсины могли верить, что все сущее ложно?
«Краса есть Правда»[15], – писал Китс, а мир был, безусловно, прекрасен.
– Только прошлое неизменно, – сказал Гибсон. – Адриан, ты жив. Этот остров – не твоя могила.
Я кивнул, не сводя глаз с лодок, птиц и рыб, и снова пощупал языком новый зуб.
– Конец еще не настал.
«Конец еще не настал».
– Ты прав, – согласился я. – Но мне бы хотелось, чтобы было попроще.
– Мне тоже, – ответил Гибсон, – как и всем людям. У каждого свои тяготы. Все мы Сизифы, толкающие камни в гору. – Старик неловко поднялся и застонал, я поспешил к нему на помощь.
– Один из нас рано или поздно доберется до вершины. – Опершись на трость, Гибсон подхватил меня под руку. – Я желал тебе другой жизни, мой мальчик.
– Я тоже, – усмехнулся я.
Но во взгляде Гибсона вдруг промелькнула ясность, которой я давно не видел.
– Я надеялся, что ты избежишь порки, – сказал он, и я почувствовал его пальцы на шрамах, покрывавших мое плечо. – Прости.
– Ты не виноват, – ответил я, подумав о шрамах, что покрывали и мою, и его спину. Доказательства невзгод, что нам пришлось пережить.
Серые глаза схоласта посмотрели на меня еще яснее, и я сообразил, к чему все это было.
– Попался, – с болезненной улыбкой произнес старик.
Кривясь, мы с Гибсоном поковыляли вниз по склону, минуя курганы, под которыми лежали Сиран и ее потомки. По дороге мы прошли мимо утеса над бухтой, где мы с Валкой целовались в день нашего первого приезда на Фессу.
Гибсон указал на него тростью:
– Пока мы готовили медику, я каждый день встречал там рассвет. А Сиран рассказывала мне о тебе.
– Вот как?
– Говорила, что ей хотелось уехать с тобой. – Гибсон остановился и посмотрел мне в глаза. – Что должна была уехать.
– Я рад, что она осталась здесь, – сказал я и отвернулся.
– Адриан, я тобой горжусь. – Старый схоласт перестал так сильно опираться на трость. – Горжусь человеком, которым ты стал.
– Да уж, человек что надо, – ответил я с насмешкой.
– Что надо, – сказал Гибсон. – Не буду делать вид, что понимаю, что с тобой творится и какие дела у тебя с Тихим и сьельсинами, но я точно знаю, что Сиран тоже тобой гордилась. Твои друзья любили тебя, как и я, как и Валка. Поэтому они тебя спасли. А любовь, знаешь ли, великая сила! За нее стоит сражаться, даже когда потерял всех, кого любишь.
– Гибсон считает, что нам надо лететь, – сказал я, принимая от Валки бокал вина, и сделал машинальный глоток.
Вина, что готовили островитяне, были для меня чересчур сладкими, приторными и недостаточно утонченными. Цвет у них был не белый, а почти зеленый. Но вино есть вино, и я не хотел обижать Имру жалобами.
Гибсон сидел внизу у костра, окруженный детьми; латунный набалдашник его трости блестел в оранжевом сиянии. С крыльца я едва слышал, как он декламирует низким хриплым голосом:
Выслушать слово мое приглашаю вас, люди Итаки.
Прежде, однако, дабы женихов образумить, скажу я
Им, что беда неизбежная мчится на них, что недолго
Будет в разлуке с семейством своим Одиссей, что уже он
Где-нибудь близко таится, и смерть и погибель готовя…[16]
Валка как будто не обратила внимания на мои слова.
– Что он сегодня читает? – кивнула она в направлении Гибсона и поудобнее устроилась на низкой тахте рядом со мной.
Ночами становилось все холоднее, но она была теплой, а веранда дома Имры обогревалась с помощью высокой серебристой колонки. Я предполагал, что раньше здесь жила Сиран и что они с ее рыбаком несколько сот лет назад так же сидели на том же месте, где мы с Валкой.
– «Одиссея» Гомера, – ответил я, прижимаясь к Валке и обнимая ее. – Дает детям классическое образование. – Я невольно улыбнулся. – Он и мне это в детстве читал. Заставлял учить наизусть.
– Это многое объясняет, – заметила Валка и глотнула вина.
Я в шутку шлепнул ее, и она рассмеялась:
– Но я эту книгу не знаю.
Перед ответом я еще немного послушал Гибсона.
– Главный герой – воин, царь – не может вернуться домой. Он одержал великую победу, но разгневал богов… и за это был обречен на вечные скитания. – Я взял паузу и глотнул вина, скривившись от вкуса. – Дома его ждет сын, и за время отсутствия появилось множество претендентов как на трон, так и на руку его жены.
Я заметил, как Валка поморщилась, и прекрасно понял почему. Меня самого дважды назначали женихом без моего желания. Сначала Балиан Матаро для Анаис, затем император для Селены.
– И получилось у него попасть домой? – спросила Валка.
– Получилось. – Я поставил кубок на стол. – Но его дом уже не был прежним. Как и он сам.
Я вкратце пересказал, как отважный Одиссей с помощью сына вернулся домой, убил ухажеров жены, натворил прочих бед на родине, пока наконец не помирился с Пенелопой.
– Думаю, в некотором смысле вернуться домой невозможно. Потому что даже родина меняется, – сказал я.
Гибсон продолжал декламировать, раскинув руки. Он дошел до сцены, где Телемах упрекает людей за то, что те не прогнали женихов из дома его отца, и, не найдя понимания, снаряжает корабль в Пилос, чтобы узнать о местонахождении своего отца, Одиссея. Дети теснились все ближе, настороженно слушая схоласта. Гибсон декламировал раскатистым голосом, гораздо громче обычного, как будто помолодел на несколько сот лет. Он был похож на отца, читающего книгу своим детям.
Смел, Телемах, и разумен ты будешь, когда обладаешь
Тою великою силой, с какою и словом и делом
Все твой отец, что хотел, совершал; и достигнешь желанной
Цели, свой путь беспрепятственно кончив…
– Он умеет находить общий язык с детьми, – заметила Валка, придвигаясь ближе и прижимаясь ко мне головой.
– Всегда умел, – ответил я, гладя пальцами ее волосы.
– Удивительно, – тихо произнесла она. – Почти все эти дети – потомки Сиран в пятом или шестом поколении. Невероятно, какое наследие может оставить один человек. – Она еще сильнее прижалась ко мне. – Поневоле задумаешься о своих детях.
Я не ответил, лишь поцеловал Валку в макушку.
Ты же свое предпринять путешествие можешь немедля;
Будучи другом твоим по отцу твоему, снаряжу я
Быстрый корабль для тебя и последую сам за тобою.
Глава 51. Мирская слава
Несмотря на разговоры об отъезде, мы с Валкой не торопились собираться. Мы уже привыкли к Имре и ее родне, а селяне и не подумывали о том, чтобы нас прогонять. Шли годы, деревенские дети выросли и стали ходить в море со взрослыми. Я все чаще бывал с ними, пытаясь наслаждаться мелочами повседневной жизни. С каждым днем я все меньше вспоминал мучительные годы на Дхаран-Туне, и звезды сияли для меня чуть ярче.
Но я ждал – сам не зная чего, хотя догадка ползала в уголках разума, словно паук. Мне по-прежнему снились кошмары о межзвездной войне, но ни искры, ни облачка дыма до сих пор не появилось над Колхидой. Пусть звезды звали, повторяя мои собственные слова, так часто преследовавшие меня по ночам: «Отомсти за нас! Отомсти за нас!», я был доволен текущим положением дел. Я повторял себе, что до сих пор не поправился, хотя понимал, что полноценное лечение смогу найти только в имперской больнице.
Это было всего лишь оправданием.
Знак свыше пришел на девятый год нашего пребывания у севрастийцев. Мы с Гино и Альваром привезли на Фессу провизию, и на берегу нас встретила Валка. По ее тяжелому дыханию я понял, что она бегом бросилась к нам навстречу, как только заметила парус на горизонте. По ее мертвенно-бледному лицу я сразу все понял.
Я ждал, пока Гибсон умрет.
– Что случилось? – спрыгнув с борта, спросил я, чувствуя, как ответ острием топора уже погружается в мою грудь.
– Ты должен срочно с ним увидеться. – Валка обняла меня и прижала к себе.
Гибсон лежал в постели, которую мы выделили ему сразу после пробуждения из фуги; той, с которой была видна бухта. В комнате стоял затхлый запах приближающейся смерти, а свет из окна казался тусклым и бесцветным. Гибсон не шелохнулся, когда я вошел, оставшись лежать как мертвец.